О книге
Фрагменты
Обратная связь по любви
Глава вторая, подвижническая
Он наконец построен
Он наконец построен
Холодная зима пятьдесят шестого…
Зима 1955–56 года пришла в Череповец злая и жадная на чужое тепло. Морозы, метели, заносы, ветер, снежные шквалы по две недели кряду — лютый набор по искоренению жизни. А теперь представьте: посреди этой дьявольской круговерти высится над городом домна № 1 Череповецкого МЗ. Стоит, не шевелится, дымит, и всему городу ее закутать потеплее хочется — а вдруг погаснет. И без того с августа прошлого года, почти с самого своего торжественного открытия, она чувствовала себя неважнецки, болела, чихала, работала с перерывами. Осенью у нее внутри образовалась настыль шириной в полтора метра, а теперь вокруг домны росли сугробы в полтора-два метра. В феврале в сорокаградусные морозы за нее было страшно.
Железо мягче людей, оно не обладает человеческой живучестью, и завод замерз почти весь. Старые рабочие, прошедшие фронты Великой Отечественной, вспоминали февраль 1956 года как войну.
Замерзали системы отопления и водоснабжения. Трещали трубы, примерзали к барабанам транспортерные ленты. Ремонтники не выходили из цехов сутками. Домна — источник тепла, источник живого чугуна, огромная печь, и завод — средоточие огня — спасались слабым человеческим теплом. Но разве слабым? Люди выходили на 16-часовые смены, разводили в цехах костры и жаровни, чтобы греть и себя, и транспортеры. Бригады по десять-двадцать человек вручную обеспечивали подачу агломерата на ленты, то есть носили его на лопатах. И в те же дни была введена в строй долгожданная коксовая батарея. И строилась вторая домна! Строительство завода и города не замирало ни на минуту.
В это же время в городе на Красноармейской улице, которая позже будет переименована в проспект Победы, на глазах у горожан вырастал первый крупнопанельный дом. Тоже ведь средоточие тепла и жизни — жилья-то в городе не хватало. Был он самый первый из тех, которые строили из блоков, как из кубиков. Чудо. Черепане, несмотря на холод, семьями приходили смотреть, как растут этажи. И дом, и коксовая батарея, и вторая домна стали символом той зимы. Очень холодно, очень нужно, очень быстро, кровь из носа, для людей.
Зима 1956-го создала то, чего не было раньше, — череповецкий металлургический климат.
К «климатическим» особенностям той зимы остается добавить еще одно испытание. Казалось бы, речь идет о радости и потеплении, хотя и метафизическом. А для города — напасть. В тот же самый день, 12 февраля, когда в Череповце запустили коксовую батарею и вытолкнули из камеры первый раскаленный коксовый «пирог», в Москве начал свою работу XX съезд КПСС. Горячий пирог из правды, которая так была нужна для обновления человеческих судеб и душ, вынесли на всеобщее обозрение. Началась оттепель. Повеяло теплом и для всех узников ГУЛАГа, строивших ЧерМЗ, разрабатывавших месторождения кольских руд и воркутинских углей. Но в судьбе самого завода — такой вот парадокс — оттепель чуть было не сыграла роль самую печальную.
Череповец всегда был перекрестком. То водного и железного путей, то руды и угля, а вот зимой 1956 года он оказался на перекрестке нового и старого времени. Новое время начало борьбу с культом личности и его последствиями.
ЧерМЗ вменили в вину появление на свет в неудачном месте, в неудачное время. Работа комбината была признана экономически нерентабельной, а с самых высоких трибун стройку клеймили как пережиток сталинизма.
На декабрьском пленуме 1956 года ЦК КПСС обсуждали себестоимость тонны чугуна на основных заводах страны. Начиная с Магнитки и кончая Рустави и Череповцом. Коэффициент разницы в стоимости производства тонны чугуна на различных предприятиях страны оказался 1 к 4. Магнитогорский стоил около 160 руб., а череповецкий — 613 руб. И пришли к выводу: вот вам наглядный пример волюнтаристского решения при выборе места строительства металлургического предприятия. Его появление — дорогостоящая ошибка.
Ученые — доктора экономических наук Лившиц и Ноткин — подвели научную базу и доказали, что ЧерМЗ будет вечно убыточным. Была поставлена под сомнение целесообразность дальнейшего развития завода. И если в директивах XX съезда еще была строка: «Закончить строительство ЧерМЗ», то после декабрьского пленума ставился вопрос о его консервации и продаже оленегорских железорудных концентратов на экспорт. Министерство прекратило финансирование 2-й рудной базы Ковдорского ГОКа, сняло огромное количество заказов на заводское оборудование, прежде одобренное к покупке для ЧерМК. Слухи о бесперспективности завода и его возможном закрытии, конечно же, добрались и до Череповца. Некоторые из инженеров-металлургов, знающих, что для них работа всегда найдется, уже паковали вещи, намереваясь двигаться к большому металлу на Украину и за Урал.
И здесь приходит пора наконец дать слово академику Ивану Павловичу Бардину. В прямом и переносном смысле. В прямом смысле — рассказать, как Иван Павлович Бардин выступил на 6-й сессии Верховного Совета 4-го созыва в прениях по ЧерМЗ. В самый критический момент, когда министр финансов А.Г. Зверев лишал завод последней надежды, утверждая с цифрами на руках, что в результате неправильного размещения выработка одной тонны передельного чугуна имеет неоправданно высокую стоимость, ставил вопрос о его закрытии или консервации, со своего места в зале поднялся академик Бардин и сказал слово в защиту череповецкого металла. Он раньше всех, раньше первого директора ЧерМК Семена Иосифовича Резникова и хитроумного и великого начальника планового отдела завода Григория Шмулевича Зельцера (о роли, которую они сыграли в спасении завода, мы еще скажем), знал главное.
Пока Череповец дает только чугун, народное хозяйство будет нести миллионы рублей убытка. Убытков этих можно избежать только в том случае, если вместе с домнами строить одновременно мартеновские печи и прокатные цеха. Другими словами, необходим полный металлургический цикл. Нужно варить чугун, плавить сталь и продавать прокат.
Слова академика прозвучали вполне убедительно. Но это были только слова, пускай очень уважаемого и авторитетного в металлургии человека. Все понимали, что Бардин будет защищать завод до последнего хотя бы по той причине, что был в ответе за его строительство. И, хотя и сам в начале всех обсуждений выступал за другое место расположения северной металлургической базы, в итоге возглавил по распоряжению И.В. Сталина ленинградско-мурманскую экспедицию и всем своим авторитетом, всем знанием и весом оправдал Череповец как достойное место для строительства комбината. И Бардин — человек железный. Если все же подписал результаты экспедиции, значит, понимал, как сделать завод сильным.
Но в тот год судьба ЧерМЗ висела на волоске. Дальше падать было некуда. И не исключено, что пустили бы под нож ЧерМЗ в 1957 году, если бы не одно «но».
Люди завода. Именно они сделали невозможное — в очередной раз спасли место своего труда. Зима 1956-го послужила мощной перезагрузкой заводских голов. До этого завод жил в логике «Давай!». А после зимы логика кардинально изменилась: «Что даем? Почем даем? Что нужно сделать, чтобы выжить?»
И началась другая история предприятия. Завод, оказавшийся под угрозой гибели, окончательно стал для людей своим, персональным делом. Что из этого вышло? Надо разобраться в последовательности событий и чуть-чуть откатиться назад. Сначала — на год-другой. В лето.
Железо мягче людей, оно не обладает человеческой живучестью, и завод замерз почти весь. Старые рабочие, прошедшие фронты Великой Отечественной, вспоминали февраль 1956 года как войну.
Замерзали системы отопления и водоснабжения. Трещали трубы, примерзали к барабанам транспортерные ленты. Ремонтники не выходили из цехов сутками. Домна — источник тепла, источник живого чугуна, огромная печь, и завод — средоточие огня — спасались слабым человеческим теплом. Но разве слабым? Люди выходили на 16-часовые смены, разводили в цехах костры и жаровни, чтобы греть и себя, и транспортеры. Бригады по десять-двадцать человек вручную обеспечивали подачу агломерата на ленты, то есть носили его на лопатах. И в те же дни была введена в строй долгожданная коксовая батарея. И строилась вторая домна! Строительство завода и города не замирало ни на минуту.
В это же время в городе на Красноармейской улице, которая позже будет переименована в проспект Победы, на глазах у горожан вырастал первый крупнопанельный дом. Тоже ведь средоточие тепла и жизни — жилья-то в городе не хватало. Был он самый первый из тех, которые строили из блоков, как из кубиков. Чудо. Черепане, несмотря на холод, семьями приходили смотреть, как растут этажи. И дом, и коксовая батарея, и вторая домна стали символом той зимы. Очень холодно, очень нужно, очень быстро, кровь из носа, для людей.
Зима 1956-го создала то, чего не было раньше, — череповецкий металлургический климат.
К «климатическим» особенностям той зимы остается добавить еще одно испытание. Казалось бы, речь идет о радости и потеплении, хотя и метафизическом. А для города — напасть. В тот же самый день, 12 февраля, когда в Череповце запустили коксовую батарею и вытолкнули из камеры первый раскаленный коксовый «пирог», в Москве начал свою работу XX съезд КПСС. Горячий пирог из правды, которая так была нужна для обновления человеческих судеб и душ, вынесли на всеобщее обозрение. Началась оттепель. Повеяло теплом и для всех узников ГУЛАГа, строивших ЧерМЗ, разрабатывавших месторождения кольских руд и воркутинских углей. Но в судьбе самого завода — такой вот парадокс — оттепель чуть было не сыграла роль самую печальную.
Череповец всегда был перекрестком. То водного и железного путей, то руды и угля, а вот зимой 1956 года он оказался на перекрестке нового и старого времени. Новое время начало борьбу с культом личности и его последствиями.
ЧерМЗ вменили в вину появление на свет в неудачном месте, в неудачное время. Работа комбината была признана экономически нерентабельной, а с самых высоких трибун стройку клеймили как пережиток сталинизма.
На декабрьском пленуме 1956 года ЦК КПСС обсуждали себестоимость тонны чугуна на основных заводах страны. Начиная с Магнитки и кончая Рустави и Череповцом. Коэффициент разницы в стоимости производства тонны чугуна на различных предприятиях страны оказался 1 к 4. Магнитогорский стоил около 160 руб., а череповецкий — 613 руб. И пришли к выводу: вот вам наглядный пример волюнтаристского решения при выборе места строительства металлургического предприятия. Его появление — дорогостоящая ошибка.
Ученые — доктора экономических наук Лившиц и Ноткин — подвели научную базу и доказали, что ЧерМЗ будет вечно убыточным. Была поставлена под сомнение целесообразность дальнейшего развития завода. И если в директивах XX съезда еще была строка: «Закончить строительство ЧерМЗ», то после декабрьского пленума ставился вопрос о его консервации и продаже оленегорских железорудных концентратов на экспорт. Министерство прекратило финансирование 2-й рудной базы Ковдорского ГОКа, сняло огромное количество заказов на заводское оборудование, прежде одобренное к покупке для ЧерМК. Слухи о бесперспективности завода и его возможном закрытии, конечно же, добрались и до Череповца. Некоторые из инженеров-металлургов, знающих, что для них работа всегда найдется, уже паковали вещи, намереваясь двигаться к большому металлу на Украину и за Урал.
И здесь приходит пора наконец дать слово академику Ивану Павловичу Бардину. В прямом и переносном смысле. В прямом смысле — рассказать, как Иван Павлович Бардин выступил на 6-й сессии Верховного Совета 4-го созыва в прениях по ЧерМЗ. В самый критический момент, когда министр финансов А.Г. Зверев лишал завод последней надежды, утверждая с цифрами на руках, что в результате неправильного размещения выработка одной тонны передельного чугуна имеет неоправданно высокую стоимость, ставил вопрос о его закрытии или консервации, со своего места в зале поднялся академик Бардин и сказал слово в защиту череповецкого металла. Он раньше всех, раньше первого директора ЧерМК Семена Иосифовича Резникова и хитроумного и великого начальника планового отдела завода Григория Шмулевича Зельцера (о роли, которую они сыграли в спасении завода, мы еще скажем), знал главное.
Пока Череповец дает только чугун, народное хозяйство будет нести миллионы рублей убытка. Убытков этих можно избежать только в том случае, если вместе с домнами строить одновременно мартеновские печи и прокатные цеха. Другими словами, необходим полный металлургический цикл. Нужно варить чугун, плавить сталь и продавать прокат.
Слова академика прозвучали вполне убедительно. Но это были только слова, пускай очень уважаемого и авторитетного в металлургии человека. Все понимали, что Бардин будет защищать завод до последнего хотя бы по той причине, что был в ответе за его строительство. И, хотя и сам в начале всех обсуждений выступал за другое место расположения северной металлургической базы, в итоге возглавил по распоряжению И.В. Сталина ленинградско-мурманскую экспедицию и всем своим авторитетом, всем знанием и весом оправдал Череповец как достойное место для строительства комбината. И Бардин — человек железный. Если все же подписал результаты экспедиции, значит, понимал, как сделать завод сильным.
Но в тот год судьба ЧерМЗ висела на волоске. Дальше падать было некуда. И не исключено, что пустили бы под нож ЧерМЗ в 1957 году, если бы не одно «но».
Люди завода. Именно они сделали невозможное — в очередной раз спасли место своего труда. Зима 1956-го послужила мощной перезагрузкой заводских голов. До этого завод жил в логике «Давай!». А после зимы логика кардинально изменилась: «Что даем? Почем даем? Что нужно сделать, чтобы выжить?»
И началась другая история предприятия. Завод, оказавшийся под угрозой гибели, окончательно стал для людей своим, персональным делом. Что из этого вышло? Надо разобраться в последовательности событий и чуть-чуть откатиться назад. Сначала — на год-другой. В лето.
⁸Челноков Б.В. «Северная сталь».
Жаркое лето пятьдесят пятого…
Кульминацией логики «Давай!» было лето 1955 года. Это сейчас мы знаем, в какой горячке шла подготовка к запуску аглофабрики, домны, коксовых батарей. Знаем благодаря собранным по крупицам воспоминаниям, свидетельствам, документам, фотоснимкам, статьям, мемуарам. А тогда, в 55-м, в советской прессе о ЧерМЗ ничего не писали. И широкая общественность, включая и самих череповчан, оставалась в некотором неведении — а что мы вообще делаем, чего жилы рвем? То есть город понимал, конечно, что именно он строит, но не получал за это одобрения, признания, поддержки.
Но от молчания «центра» ударная стройка ЧерМЗ не переставала быть «ударной» во всех смыслах этого слова и в «лучших» традициях советского народного хозяйствования. Планы ставились и регулярно срывались, верхи требовали поднажать, низы поднажимали, меры по мобилизации всех и вся объявлялись и принимались, тонкие места производственных цепочек непременно рвались, постоянно не хватало чего-то критически важного, но наступление не останавливалось ни на один день. Даешь чугун!
Каждый месяц государственным комиссиям сдавались новоиспеченные объекты комплексов первой доменной печи, которую вплоть до февраля 1955 года в местной печати — городской газете и строительной многотиражке — называли не иначе как «объект № 1» или «главный объект».
Недоделок на «главном» было немало, о чем писали не только журналисты, но и партийные и хозяйственные руководители, призывая строителей «быстрее завершить незавершенные работы!». Главная нерешенная задача — отсутствие собственного кокса. Запускать домну приходилось на «неведомой» шихте — собственном, еще не до конца изученном и проверенном агломерате и мелком привозном тагильском коксе. Дирекция завода и управление строительством не все успевали, торопились, сдвигали сроки, закрывали глаза на ошибки, уповали, что прорвутся, — отступать было некуда! 55-й год был назначен годом рождения завода. Умри, но родись! Как пишут исследователи истории ЧерМК, надежда была только на опыт бывалых мастеров и чудо русской смекалки. Хроники августа 55-го чем-то напоминают фронтовые.
4 августа смена обер-мастера А.И. Ольховикова начинает сушку доменной печи. Испытываются пушка для заделки лётки, скип, которым будет подаваться шихта в жерло печи.
На железнодорожных путях день и ночь оживление: поступают и разгружаются составы с коксом, рудой и другими материалами.
10 августа в Череповец прибывает бригада Ленинградского отделения кинохроники. Начинаются съемки документального фильма «Рождение завода».
21 августа доменщики приступили к загрузке печи шихтой.
23 августа правительственная комиссия под председательством директора Новотульского металлургического завода тов. Грицуна М.Д. записывает в акте приемки: «Доменную печь № 1 Череповецкого металлургического завода со всем комплексом сооружений считать принятой в эксплуатацию». В тот же день над домной № 1 взвилось красное знамя. А на площади Металлургов зажегся и сиял электрическим светом всю ночь до утра лозунг-молитва «Дадим Родине больше чугуна!»
Знамя — символ победы. Но нам думается, что в тот день, когда еще ничего не случилось и главного не произошло — чугун еще не появился на свет, — красное знамя над первой домной было скорее символом надежды. А еще — лихой, безудержной, не успевшей еще растратиться уверенности советского человека в своих и народных силах. В людях еще очень остро жило ощущение, что народу нашему все по плечу. И смерть победить в войне, и страну поднять из пепла, и для живого чугуна построить печь до неба, а завтра в это самое небо еще и на ракете полететь к звездам.
Раньше была церковь, а теперь домна — самое высокое сооружение в городе. Она являла собой и оправдывала тягу человека к великому и неземному. Она приковывала к себе взгляды, она притягивала к себе магнитом. Она умножала веру. Она одна заставляла гордиться собой. Мы себя не жалели, а ее построили. Давай, родная, жги!
Позже кто-то назовет 24 августа 1955 года в Череповце первым днем творения. И будет прав. Творение — это всегда великий труд и праздник. Одновременно, неслиянно и нераздельно. С раннего утра люди шли пешком, ехали на велосипедах и грузовиках к заводу и заполняли литейный двор. Что ни говори, но это было литургией — общим делом, приобщением к великому событию, в котором каждый принимал посильное участие и каждый был достоин.
К 12 часам литейный двор доменной печи, его балкон, мостики и площадка вокруг агрегата были запружены народом. Люди не знали, когда появится чугун, но готовы были ждать как угодно долго. У нас сохранилось всего несколько фотоснимков этого события. Люди, флаги, портреты, транспаранты, дым паровоза. В столицах так могли встречать великих артистов, музыкантов, шахматистов, а позже космонавтов, а здесь, на Железном Поле, ждали появления живого чугуна. Ожидание было ритуальным действием, помогавшим домне и самим участникам почувствовать себя в едином потоке: «Время, вперед!»
Чугуна еще не было, но в полдень отыграли увертюру — спустили шлак и вновь забили лётку глиной.
В 15.00 на литейном дворе появилась неразлучная двоица директоров. Завод и строительство. Резников и Мамлеев. Другая, не менее известная двоица мэтров доменного дела, Анатолий Иванович Ольховиков и мастер Николай Петрович Сапожников, дают команду подогнать бурмашину к лётке. Ожидающие главного свидетельства жизни домны словно перестают дышать…
Волнуется и старший горновой Федор Ефимович Дроздов. Ему невдомек, что ни широкополая шляпа, ни рукавицы, ни защитного цвета очки, ни суконная роба уже не принадлежат ему. Эти атрибуты профессии горнового — уже достояние истории, и недалек тот час, когда их возьмет на вечное хранение Вологодский областной краеведческий музей.
…Погасив окурок, Сапожников делает старшему горновому знак рукой. Дроздов пускает в ход бурмашину. Бур входит в огнеупорную массу. Из лётки ударяет сноп золотых искр, озаряя все вокруг ярким светом. И вот он пошел! Поднимая серо-бурый столб дыма, первый череповецкий чугун устремляется в желоб, а далее в ковши… Их выкатывает из-под желобов паровоз, ведомый машинистом И.А. Харитоновым, а затем перехватывает комсомольский экипаж И. Павлова и на другом локомотиве, украшенном плакатом «Привет строителям и металлургам», направляет ковши к разливочной машине.
Затем начался митинг. Кумачом с приветом строителям и металлургам была обита трибуна, с которой обращались к участникам митинга. Выступали и московские гости, и вологодский обком, и Диниахмед Набиулевич (которого все звали Дмитрием Николаевичем) Мамлеев с Семеном Иосифовичем Резниковым. Но для нас главное, что оторвали от печи обер-мастера Ольховикова, чтобы и он слово сказал. Ольховиков заверил всех присутствующих, что коллектив доменщиков хоть и молодой, но сработавшийся и полон желания совершенствовать свои умения и знания.
Задорные барабаны и звучные горны учащихся школы № 3 поздравляли металлургов с новорожденной. Пионеры несколько часов ждали своего выступления — и это тоже был маленький трудовой подвиг. Праздник не стихал. В отличие от выпущенного из домны чугуна, он перемещался в город, на улицы и в парки. А вечером на сцену клуба строителей вышла в белом платье заслуженная артистка Рина Зеленая и от лица столичной творческой интеллигенции чествовала металлургов.
Это была настоящая победа. Радость была такой большой и искренней, словно первый череповецкий чугун все еще бил ключом и был ключом ко всеобщему народному счастью. Но мы-то знаем, что радость оказалась преждевременной.
Уже 11 сентября домна была остановлена. Во чреве ее образовалась настыль — нарост толщиной полтора метра из налипшей и спекшейся смеси агломерата, извести и кокса.
Вокруг домны, как вокруг Вавилонской башни, ходили мастера и разговаривали друг с другом на разных металлургических языках — магнитогорском, кузнецком, запорожском, тагильском, и каждый стоял на том, что его устав и канон самый лучший. А директора Резникова на чем свет костили в обкоме и Минчермете: «Тебе дали лучших, а ты!..»
А потом пришла суровая зима 1956 года. А за ней оттепельная весна и XX съезд партии, и ЧерМЗ снова оказался на грани «быть или не быть?».
«Неужели напрасен труд тысяч строителей, металлургов, горняков, шахтеров, проектантов? — сотни раз задавал себе этот вопрос Семен Иосифович Резников. — Неужели окажутся правы те, кто с самого начала не верил в возможность создания центра северо-западной металлургической базы в Череповце?»
И не находил ответа. Но сам Резников как человек был слеплен из особенной глины. Огнеупорной. Его внутренняя «домна» не покрывалась настылью и никогда не остывала, несмотря ни на какие сомнения. Этот человек верил в дело, на которое был поставлен, он говорил и писал, что творить революционные преобразования в металлургии и есть настоящее человеческое счастье. И этой своей уверенностью сдвигал горы. А как иначе? И тут мы сделаем еще один бросок во времени — к началу строительства.
Но от молчания «центра» ударная стройка ЧерМЗ не переставала быть «ударной» во всех смыслах этого слова и в «лучших» традициях советского народного хозяйствования. Планы ставились и регулярно срывались, верхи требовали поднажать, низы поднажимали, меры по мобилизации всех и вся объявлялись и принимались, тонкие места производственных цепочек непременно рвались, постоянно не хватало чего-то критически важного, но наступление не останавливалось ни на один день. Даешь чугун!
Каждый месяц государственным комиссиям сдавались новоиспеченные объекты комплексов первой доменной печи, которую вплоть до февраля 1955 года в местной печати — городской газете и строительной многотиражке — называли не иначе как «объект № 1» или «главный объект».
Недоделок на «главном» было немало, о чем писали не только журналисты, но и партийные и хозяйственные руководители, призывая строителей «быстрее завершить незавершенные работы!». Главная нерешенная задача — отсутствие собственного кокса. Запускать домну приходилось на «неведомой» шихте — собственном, еще не до конца изученном и проверенном агломерате и мелком привозном тагильском коксе. Дирекция завода и управление строительством не все успевали, торопились, сдвигали сроки, закрывали глаза на ошибки, уповали, что прорвутся, — отступать было некуда! 55-й год был назначен годом рождения завода. Умри, но родись! Как пишут исследователи истории ЧерМК, надежда была только на опыт бывалых мастеров и чудо русской смекалки. Хроники августа 55-го чем-то напоминают фронтовые.
4 августа смена обер-мастера А.И. Ольховикова начинает сушку доменной печи. Испытываются пушка для заделки лётки, скип, которым будет подаваться шихта в жерло печи.
На железнодорожных путях день и ночь оживление: поступают и разгружаются составы с коксом, рудой и другими материалами.
10 августа в Череповец прибывает бригада Ленинградского отделения кинохроники. Начинаются съемки документального фильма «Рождение завода».
21 августа доменщики приступили к загрузке печи шихтой.
23 августа правительственная комиссия под председательством директора Новотульского металлургического завода тов. Грицуна М.Д. записывает в акте приемки: «Доменную печь № 1 Череповецкого металлургического завода со всем комплексом сооружений считать принятой в эксплуатацию». В тот же день над домной № 1 взвилось красное знамя. А на площади Металлургов зажегся и сиял электрическим светом всю ночь до утра лозунг-молитва «Дадим Родине больше чугуна!»
Знамя — символ победы. Но нам думается, что в тот день, когда еще ничего не случилось и главного не произошло — чугун еще не появился на свет, — красное знамя над первой домной было скорее символом надежды. А еще — лихой, безудержной, не успевшей еще растратиться уверенности советского человека в своих и народных силах. В людях еще очень остро жило ощущение, что народу нашему все по плечу. И смерть победить в войне, и страну поднять из пепла, и для живого чугуна построить печь до неба, а завтра в это самое небо еще и на ракете полететь к звездам.
Раньше была церковь, а теперь домна — самое высокое сооружение в городе. Она являла собой и оправдывала тягу человека к великому и неземному. Она приковывала к себе взгляды, она притягивала к себе магнитом. Она умножала веру. Она одна заставляла гордиться собой. Мы себя не жалели, а ее построили. Давай, родная, жги!
Позже кто-то назовет 24 августа 1955 года в Череповце первым днем творения. И будет прав. Творение — это всегда великий труд и праздник. Одновременно, неслиянно и нераздельно. С раннего утра люди шли пешком, ехали на велосипедах и грузовиках к заводу и заполняли литейный двор. Что ни говори, но это было литургией — общим делом, приобщением к великому событию, в котором каждый принимал посильное участие и каждый был достоин.
К 12 часам литейный двор доменной печи, его балкон, мостики и площадка вокруг агрегата были запружены народом. Люди не знали, когда появится чугун, но готовы были ждать как угодно долго. У нас сохранилось всего несколько фотоснимков этого события. Люди, флаги, портреты, транспаранты, дым паровоза. В столицах так могли встречать великих артистов, музыкантов, шахматистов, а позже космонавтов, а здесь, на Железном Поле, ждали появления живого чугуна. Ожидание было ритуальным действием, помогавшим домне и самим участникам почувствовать себя в едином потоке: «Время, вперед!»
Чугуна еще не было, но в полдень отыграли увертюру — спустили шлак и вновь забили лётку глиной.
В 15.00 на литейном дворе появилась неразлучная двоица директоров. Завод и строительство. Резников и Мамлеев. Другая, не менее известная двоица мэтров доменного дела, Анатолий Иванович Ольховиков и мастер Николай Петрович Сапожников, дают команду подогнать бурмашину к лётке. Ожидающие главного свидетельства жизни домны словно перестают дышать…
Волнуется и старший горновой Федор Ефимович Дроздов. Ему невдомек, что ни широкополая шляпа, ни рукавицы, ни защитного цвета очки, ни суконная роба уже не принадлежат ему. Эти атрибуты профессии горнового — уже достояние истории, и недалек тот час, когда их возьмет на вечное хранение Вологодский областной краеведческий музей.
…Погасив окурок, Сапожников делает старшему горновому знак рукой. Дроздов пускает в ход бурмашину. Бур входит в огнеупорную массу. Из лётки ударяет сноп золотых искр, озаряя все вокруг ярким светом. И вот он пошел! Поднимая серо-бурый столб дыма, первый череповецкий чугун устремляется в желоб, а далее в ковши… Их выкатывает из-под желобов паровоз, ведомый машинистом И.А. Харитоновым, а затем перехватывает комсомольский экипаж И. Павлова и на другом локомотиве, украшенном плакатом «Привет строителям и металлургам», направляет ковши к разливочной машине.
Затем начался митинг. Кумачом с приветом строителям и металлургам была обита трибуна, с которой обращались к участникам митинга. Выступали и московские гости, и вологодский обком, и Диниахмед Набиулевич (которого все звали Дмитрием Николаевичем) Мамлеев с Семеном Иосифовичем Резниковым. Но для нас главное, что оторвали от печи обер-мастера Ольховикова, чтобы и он слово сказал. Ольховиков заверил всех присутствующих, что коллектив доменщиков хоть и молодой, но сработавшийся и полон желания совершенствовать свои умения и знания.
Задорные барабаны и звучные горны учащихся школы № 3 поздравляли металлургов с новорожденной. Пионеры несколько часов ждали своего выступления — и это тоже был маленький трудовой подвиг. Праздник не стихал. В отличие от выпущенного из домны чугуна, он перемещался в город, на улицы и в парки. А вечером на сцену клуба строителей вышла в белом платье заслуженная артистка Рина Зеленая и от лица столичной творческой интеллигенции чествовала металлургов.
Это была настоящая победа. Радость была такой большой и искренней, словно первый череповецкий чугун все еще бил ключом и был ключом ко всеобщему народному счастью. Но мы-то знаем, что радость оказалась преждевременной.
Уже 11 сентября домна была остановлена. Во чреве ее образовалась настыль — нарост толщиной полтора метра из налипшей и спекшейся смеси агломерата, извести и кокса.
Вокруг домны, как вокруг Вавилонской башни, ходили мастера и разговаривали друг с другом на разных металлургических языках — магнитогорском, кузнецком, запорожском, тагильском, и каждый стоял на том, что его устав и канон самый лучший. А директора Резникова на чем свет костили в обкоме и Минчермете: «Тебе дали лучших, а ты!..»
А потом пришла суровая зима 1956 года. А за ней оттепельная весна и XX съезд партии, и ЧерМЗ снова оказался на грани «быть или не быть?».
«Неужели напрасен труд тысяч строителей, металлургов, горняков, шахтеров, проектантов? — сотни раз задавал себе этот вопрос Семен Иосифович Резников. — Неужели окажутся правы те, кто с самого начала не верил в возможность создания центра северо-западной металлургической базы в Череповце?»
И не находил ответа. Но сам Резников как человек был слеплен из особенной глины. Огнеупорной. Его внутренняя «домна» не покрывалась настылью и никогда не остывала, несмотря ни на какие сомнения. Этот человек верил в дело, на которое был поставлен, он говорил и писал, что творить революционные преобразования в металлургии и есть настоящее человеческое счастье. И этой своей уверенностью сдвигал горы. А как иначе? И тут мы сделаем еще один бросок во времени — к началу строительства.
Весна надежд сорок восьмого
27 января 1944 года артиллерийский салют возвестил об освобождении Ленинграда от 900-дневной блокады. А два месяца спустя Государственный комитет обороны принимает постановление о первоочередных мероприятиях по восстановлению промышленности и городского хозяйства Ленинграда.
Идея о металлургическом заводе на Северо-Западе СССР снова ожила. Но не у всех. Сам академик Бардин в конце войны склонялся к мысли, что правильнее построить завод в районе поселка Анненский Мост.
Но товарищи в Кремле думали иначе, и сам генералиссимус стоял за Череповец. В феврале 1945 года Сталин назначает Бардина начальником ленинградско-мурманской экспедиции — с одной-единственной задачей: найти сырье — уголь и руду — поближе к Череповцу. Пикантность ситуации заключалась в том, что невозможно найти то, чего вроде бы нет. Но экспедиция сделала правильные выводы, указав на наличие другого ценного сырья и топлива — на имеющиеся под Ленинградом запасы металлического лома, залежи пиритных огарков от сернокислотных заводов, а под Череповцом — огромные торфяные массивы. Так административная воля стала реальностью.
30 декабря 1947 года носители государственной воли делают советскому народу новогодний подарок. И.В. Сталин подписывает постановление «О строительстве Череповецкого металлургического завода и рудно-сырьевой базы для него».
В самые жесткие сроки предстояло организовать добычу и обогащение кольских руд, построить новые и расширить действующие угольные шахты в Воркуте, реконструировать железные дороги и Мариинскую водную систему. Объем работы исчислялся фантастической на тот момент суммой — пять миллиардов рублей.
Подарок особенно пришелся по сердцу вологодскому обкому партии, потерявшему на долгие годы сон и покой. Потому что вместо вопросов о заготовке льна, молока и леса теперь в ежедневном режиме ему приходилось решать вопросы о срочной отгрузке колючей проволоки, кухонного и столового инвентаря, стандартных домов, кровельного железа, чугунных плит, поставках одноконных телег, машин-полуторок и трехтонок, автокранов, растворомешалок и бульдозеров, о командировке военнопленных и контингента исправительно-трудовых лагерей для работы в каменных и гравийных карьерах.
12 апреля 1948 года, в будущий День космонавтики, министр черной металлургии СССР Ованес Тевадросович Тевосян (в официальных кабинетах и среди коллег — Иван Федорович) подписал приказ об организации на строящемся череповецком заводе аппарата дирекции¹⁰. Третьей по счету.
Третьим директором завода, а на самом деле первым воплотившимся, был назначен Семен Иосифович Резников. Во время войны он в качестве уполномоченного ГКО руководил эвакуацией демонтированных металлургических заводов Украины на Урал. Затем был директором Ново-Тагильского металлургического завода, который в кратчайшие сроки освоил производство спецстали для танковой брони и бронебойных снарядов. Этот человек ничего не боялся. Жил просто и очень открыто для любого заводчанина.
Казалось, что отсутствие всего необходимого при самых грандиозных и сложно решаемых задачах, наоборот, только ярче высвечивало его натуру.
На стройке ЧерМЗ творилась полная неразбериха. Недоставало механизмов, экскаваторов, бульдозеров, подъемных кранов. Тачки — и те были в дефиците! Главные орудия труда — лопата, плотницкий топор да носилки. После года стройки план был выполнен на 7 % от заявленного.
Тяжело было директору еще не построенного завода Резникову. А весной 1949 года руководить стройкой предприятия был командирован еще один замечательный человек — Диниахмед Набиулевич Мамлеев, ставший руководителем треста «Череповецметаллургстрой». Для простоты общения Дмитрий Николаевич. И тогда случилось одно из череповецких чудес из области производственно-человеческой химии. Два человека, два руководителя, два жестких государственника встретились на узенькой дорожке. А случилось, как в кино про мужскую дружбу, как в книжках про мальчишек-лидеров, как в жизни, когда люди обнаруживают в себе умение слушать и слышать друг друга. Дело сдвинулось с мертвой точки.
Потому что и тот и другой, как оказалось, ставят результат дела в прямую зависимость от состояния людей. Холод, непролазная глина вместо дорог, грязные бараки, где нет ни табуреток, ни тумбочек, ни керосиновых ламп, ни газет, ни радио, ни доброго слова труженику. Все это Мамлеев считал не романтикой строителей, а разгильдяйством. И начал налаживать быт, возводил жилье, строил детские школы, детсады и поликлиники, а для рабочих — школы ФЗО, общежития и производственную базу треста. Крепил тыл перед тем, как идти в атаку.
И Резников, от которого ждали ударного поднятия домны, знал, что сначала нужно насытить будущий завод вспомогательным хозяйством, и в первую очередь ремонтными цехами должного уровня обеспечения. Укрепить тылы рождающегося предприятия.
Эти два человека являли собой торжество здравого смысла внутри абсурда. И тем побеждали.
В 1951 году строительство наконец переместилось на заводскую площадку.
Академик Иван Павлович Бардин, к слову, несколько раз приезжал на строительство ЧерМЗ. Можно уверенно сказать, что его тянуло на Железное Поле как магнитом.
Академик имел обыкновение во время своего отпуска путешествовать по металлургическим объектам страны в личном вагоне-лаборатории, который был предоставлен ему для поездок еще во время войны. Исследователи пишут, что этот вагон первоначально принадлежал командующему печально известной 6-й армией вермахта Ф. Паулюсу. Сейчас он украшает двор Музея металлургии в Череповце.
Сохранилась фотография осени 51-го года, на которой запечатлено знаменательное событие из жизни главного объекта строящегося завода — закладка фундамента домны. На ней есть все главные действующие лица производственной драмы-эпоса. Резников, Мамлеев, строители и домна № 1. Конечно, не сама, а ее бетонная основа. На снимке тов. Тораман С.Ф., начальник Доменстроя, опускает в бетон медную трубку с памятной записью. 29 ноября 1951 года. 12 часов 00 минут.
Иван Павлович Бардин, как оказалось, вел дневник. Есть в нем красноречивые свидетельства о том, с каким трудом росла первая домна ЧерМЗ. Читаешь и думаешь, Вавилонская башня, наверное, точно так же строилась. Жаль, не сохранилось свидетельств. Зато остались наблюдения за созданием комбината того, кто очень хорошо понимал, чем он станет впоследствии:
«В целом строительство вспомогательных цехов будущего завода производит хорошее впечатление. Чувствуется порядок, подготовленность к развертыванию работ. Медленный ход строительства объясняется недостаточным количеством рабочих — 7000 человек. Руководители стройки обвиняют в этом местные партийные и хозяйственные организации, уделяющие мало внимания стройке. Такой вывод подкрепляется тем, что строительство завода считается второстепенным, а вся рабочая сила Вологодской области направляется на лесозаготовки. Вместе с представителями завода поехал в обком партии, обрисовал важность строительства завода и необходимости большего внимания этой стройке. 16 окт. 51».
«Особое впечатление от осмотра этого строительства не в его пользу, так как вся площадка перекопана, канавы не спланированы, ни к одному цеху нет дороги. Строители кричат об отсутствии среднего персонала, ссылаются на то, что все забирает Москва. Жалобы на оба министерства. За все время строительства от них никого не было. 6 окт. 52».
«…Доменная группа по сравнению с коксовой сильно отстает. Сама печь и каупера мало изменились по сравнению с прошлым годом. Внешне сделано очень мало. У «командиров» и «солдат» уже нет энтузиазма. Успехи первого наступления сведены на нет дальнейшим бездействием. Всеми забытый Череповец. Взывают ко мне о помощи. 10 сент. 53».
Вот так.
Идея о металлургическом заводе на Северо-Западе СССР снова ожила. Но не у всех. Сам академик Бардин в конце войны склонялся к мысли, что правильнее построить завод в районе поселка Анненский Мост.
Но товарищи в Кремле думали иначе, и сам генералиссимус стоял за Череповец. В феврале 1945 года Сталин назначает Бардина начальником ленинградско-мурманской экспедиции — с одной-единственной задачей: найти сырье — уголь и руду — поближе к Череповцу. Пикантность ситуации заключалась в том, что невозможно найти то, чего вроде бы нет. Но экспедиция сделала правильные выводы, указав на наличие другого ценного сырья и топлива — на имеющиеся под Ленинградом запасы металлического лома, залежи пиритных огарков от сернокислотных заводов, а под Череповцом — огромные торфяные массивы. Так административная воля стала реальностью.
30 декабря 1947 года носители государственной воли делают советскому народу новогодний подарок. И.В. Сталин подписывает постановление «О строительстве Череповецкого металлургического завода и рудно-сырьевой базы для него».
В самые жесткие сроки предстояло организовать добычу и обогащение кольских руд, построить новые и расширить действующие угольные шахты в Воркуте, реконструировать железные дороги и Мариинскую водную систему. Объем работы исчислялся фантастической на тот момент суммой — пять миллиардов рублей.
Подарок особенно пришелся по сердцу вологодскому обкому партии, потерявшему на долгие годы сон и покой. Потому что вместо вопросов о заготовке льна, молока и леса теперь в ежедневном режиме ему приходилось решать вопросы о срочной отгрузке колючей проволоки, кухонного и столового инвентаря, стандартных домов, кровельного железа, чугунных плит, поставках одноконных телег, машин-полуторок и трехтонок, автокранов, растворомешалок и бульдозеров, о командировке военнопленных и контингента исправительно-трудовых лагерей для работы в каменных и гравийных карьерах.
12 апреля 1948 года, в будущий День космонавтики, министр черной металлургии СССР Ованес Тевадросович Тевосян (в официальных кабинетах и среди коллег — Иван Федорович) подписал приказ об организации на строящемся череповецком заводе аппарата дирекции¹⁰. Третьей по счету.
Третьим директором завода, а на самом деле первым воплотившимся, был назначен Семен Иосифович Резников. Во время войны он в качестве уполномоченного ГКО руководил эвакуацией демонтированных металлургических заводов Украины на Урал. Затем был директором Ново-Тагильского металлургического завода, который в кратчайшие сроки освоил производство спецстали для танковой брони и бронебойных снарядов. Этот человек ничего не боялся. Жил просто и очень открыто для любого заводчанина.
Казалось, что отсутствие всего необходимого при самых грандиозных и сложно решаемых задачах, наоборот, только ярче высвечивало его натуру.
На стройке ЧерМЗ творилась полная неразбериха. Недоставало механизмов, экскаваторов, бульдозеров, подъемных кранов. Тачки — и те были в дефиците! Главные орудия труда — лопата, плотницкий топор да носилки. После года стройки план был выполнен на 7 % от заявленного.
Тяжело было директору еще не построенного завода Резникову. А весной 1949 года руководить стройкой предприятия был командирован еще один замечательный человек — Диниахмед Набиулевич Мамлеев, ставший руководителем треста «Череповецметаллургстрой». Для простоты общения Дмитрий Николаевич. И тогда случилось одно из череповецких чудес из области производственно-человеческой химии. Два человека, два руководителя, два жестких государственника встретились на узенькой дорожке. А случилось, как в кино про мужскую дружбу, как в книжках про мальчишек-лидеров, как в жизни, когда люди обнаруживают в себе умение слушать и слышать друг друга. Дело сдвинулось с мертвой точки.
Потому что и тот и другой, как оказалось, ставят результат дела в прямую зависимость от состояния людей. Холод, непролазная глина вместо дорог, грязные бараки, где нет ни табуреток, ни тумбочек, ни керосиновых ламп, ни газет, ни радио, ни доброго слова труженику. Все это Мамлеев считал не романтикой строителей, а разгильдяйством. И начал налаживать быт, возводил жилье, строил детские школы, детсады и поликлиники, а для рабочих — школы ФЗО, общежития и производственную базу треста. Крепил тыл перед тем, как идти в атаку.
И Резников, от которого ждали ударного поднятия домны, знал, что сначала нужно насытить будущий завод вспомогательным хозяйством, и в первую очередь ремонтными цехами должного уровня обеспечения. Укрепить тылы рождающегося предприятия.
Эти два человека являли собой торжество здравого смысла внутри абсурда. И тем побеждали.
В 1951 году строительство наконец переместилось на заводскую площадку.
Академик Иван Павлович Бардин, к слову, несколько раз приезжал на строительство ЧерМЗ. Можно уверенно сказать, что его тянуло на Железное Поле как магнитом.
Академик имел обыкновение во время своего отпуска путешествовать по металлургическим объектам страны в личном вагоне-лаборатории, который был предоставлен ему для поездок еще во время войны. Исследователи пишут, что этот вагон первоначально принадлежал командующему печально известной 6-й армией вермахта Ф. Паулюсу. Сейчас он украшает двор Музея металлургии в Череповце.
Сохранилась фотография осени 51-го года, на которой запечатлено знаменательное событие из жизни главного объекта строящегося завода — закладка фундамента домны. На ней есть все главные действующие лица производственной драмы-эпоса. Резников, Мамлеев, строители и домна № 1. Конечно, не сама, а ее бетонная основа. На снимке тов. Тораман С.Ф., начальник Доменстроя, опускает в бетон медную трубку с памятной записью. 29 ноября 1951 года. 12 часов 00 минут.
Иван Павлович Бардин, как оказалось, вел дневник. Есть в нем красноречивые свидетельства о том, с каким трудом росла первая домна ЧерМЗ. Читаешь и думаешь, Вавилонская башня, наверное, точно так же строилась. Жаль, не сохранилось свидетельств. Зато остались наблюдения за созданием комбината того, кто очень хорошо понимал, чем он станет впоследствии:
«В целом строительство вспомогательных цехов будущего завода производит хорошее впечатление. Чувствуется порядок, подготовленность к развертыванию работ. Медленный ход строительства объясняется недостаточным количеством рабочих — 7000 человек. Руководители стройки обвиняют в этом местные партийные и хозяйственные организации, уделяющие мало внимания стройке. Такой вывод подкрепляется тем, что строительство завода считается второстепенным, а вся рабочая сила Вологодской области направляется на лесозаготовки. Вместе с представителями завода поехал в обком партии, обрисовал важность строительства завода и необходимости большего внимания этой стройке. 16 окт. 51».
«Особое впечатление от осмотра этого строительства не в его пользу, так как вся площадка перекопана, канавы не спланированы, ни к одному цеху нет дороги. Строители кричат об отсутствии среднего персонала, ссылаются на то, что все забирает Москва. Жалобы на оба министерства. За все время строительства от них никого не было. 6 окт. 52».
«…Доменная группа по сравнению с коксовой сильно отстает. Сама печь и каупера мало изменились по сравнению с прошлым годом. Внешне сделано очень мало. У «командиров» и «солдат» уже нет энтузиазма. Успехи первого наступления сведены на нет дальнейшим бездействием. Всеми забытый Череповец. Взывают ко мне о помощи. 10 сент. 53».
Вот так.
⁹Челноков Б.В. «Так начиналась „Северсталь“».
¹⁰Челноков Б.В. «Северная сталь».
¹¹Челноков Б.В. «Череповецкий след академика Бардина».
¹⁰Челноков Б.В. «Северная сталь».
¹¹Челноков Б.В. «Череповецкий след академика Бардина».
Даешь рентабельность — 57!
Далее — всегда.
Далее — всегда.
В кабинете директора Резникова на стене за шторкой висел генплан развития завода. Квадраты, прямоугольники, стрелки, пунктиры. Синим цветом закрашивались построенные заводские объекты, красным — еще не введенные в строй. Последних было больше. Мы возьмем на себя наглость представить себе Семена Иосифовича в любой из дней самого, пожалуй, сложного из всех сложных для завода годов — зимы 1956–57 года. Когда под натиском оттепельных веяний решалось, как ему, заводу, жить дальше или не жить вовсе.
Резников видел за пунктирами и стрелочками заводских коробок значительно больше. Он видел карту своей страны, и особенно северных территорий, на которых, как кровь в жилах, текли километры и километры дорог к рудникам Кольского полуострова, железнодорожные ветки от Воркуты с составами угля, речные дороги с баржами со строительным лесом. Он видел поток бесконечных усилий — машин, механизмов и человеческих судеб, которые сходились в одной точке, на Железном Поле. А эта точка на глазах становилась все больше, больше и превращалась в огромного каменно-чугунно-плавильного монстра, который забирал в себя и пожирал все силы и надежды людей в пламени каменной бабы-печи. Ничего не отдавая взамен, кроме печали и настыли.
«Неужели это так?» — думал Резников в самые отчаянные минуты, когда хотелось отступить, сдаться и признать, что да — ошиблись. Революция в северно-западной металлургии не принесла людям счастья. Но что-то останавливало его, внутренний голос говорил — не верь. Это был голос Завода, который, прорастая в крови первого директора, говорил ему: «Я есть. Не предавай меня. Придумай что-нибудь».
И Резников придумал. Сейчас нам, людям XXI века, это кажется простым и само собой разумеющимся решением. Но в контексте тех лет все было совсем не очевидно.
Семен Иосифович вызвал Григория Шмулевича Зельцера. Он хотел знать, при каких условиях завод может стать рентабельным. Через несколько дней расчеты были готовы. Основной путь в рентабельность, по мнению Зельцера, заключался в скорейшем окончании строительства и формирования его рудно-сырьевой базы. Ускорение строительства дает возможность ликвидировать убыточность в ближайшие три года. И пора начать делать сталь!
В январе 1957 года записка по вопросу о мерах по ликвидации убыточности была направлена в Минчермет и в Государственную экономическую комиссию СССР.
Заводчан немедленно поддержал и академик Бардин. Он стал рупором и опорой для ЧерМЗ в высоких кабинетах и коридорах. Он убеждал кабинетных и коридорных функционеров, что завод будет давать прибыль и при существующей удаленности от источников сырья, но при условии максимального расширения и строительства полного металлургического цикла.
Не дожидаясь волеизъявления равнодушных верхов, низы могли спасти завод только сердечной привязанностью. Проще говоря, помочь выйти на рентабельность заводу, изыскав внутренние резервы. Перед каждым цехом и отдельным человеком была поставлена задача — снижать нормы расходов сырья, топлива, материалов, электроэнергии, осваивать сложное оборудование, новые технологии, добиваться улучшения всех технико-экономических показателей. И народ согласился и откликнулся. «Даешь чугун!» сменился на «Даешь рентабельный чугун!». И еще немножко — «Даешь культуру труда!»
Есть ли предел возможностям русского человека? Уже в 1957 году на ЧерМЗ удалось снизить себестоимость продукции почти на 15 %, а производительность увеличить на 53 %. Сумма достигнутой экономии составила почти половину годовых капитальных вложений в строительство завода. Люди спасали свой завод.
24 апреля 1958 года Совет министров СССР принял постановление, которое определяло новые рубежи увеличения мощности завода, почти в три раза по сравнению с первоначальной. По чугуну — 3 млн тонн, по стали — 4,4 млн тонн, по готовому прокату — 4,3 млн тонн в год¹³.
Металлургический цикл был замкнут на ЧерМЗ уже через девять месяцев после постановления. К новому, 1959 году на заводе были пущены в строй мартеновский цех и обжимной прокатный стан 1150 (блюминг). Стан ожил на глазах заводчан 26 января. Вот как описан кульминационный момент того дня в местной прессе: «За пультом управления старший оператор М.А. Нехорошев и манипуляторщик А.Е. Лобанов. Легкое движение рук — и многотонный слиток направляется к рабочей клети. Вперед, назад… и каждый раз, проходя между валками, слиток удлиняется, принимая форму прямоугольного бруса. Вот обжатый и вытянувшийся брус движется к механическим ножницам, оператор ножниц череповчанин А. Запевалов нажимает на рычаг. Словно кусок масла, разрезается блюм на две заготовки. „Ворота проката“ открыты!».
А в Москву в адрес партийного съезда в тот же день ушла срочная телеграмма: «Получен первый прокат. Все механизмы работают нормально. С окончанием строительства блюминга на заводе завершен полный металлургический цикл».
И эта телеграмма стала символом начала и конца.
Закончилось стояние завода на перекрестке «быть или не быть». Началась нормальная работа.
¹²Челноков Б.В. «Северная сталь».
¹³Челноков Б.В. «Так закалялась „Северсталь“».
¹³Челноков Б.В. «Так закалялась „Северсталь“».
Иван Павлович Бардин,
выдающийся инженер-металлург, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и государственных премий, вице-президент АН СССР, «Человек столетия» по итогам опроса жителей Череповца в 2001 году¹⁴:
— По размаху и объему нельзя, конечно, сравнивать металлургию Швеции и Советского Союза. Но нам есть чему поучиться у шведов: например, культуре производства, хорошо поставленной исследовательской работе, высокой производительности труда, подбору кадров. До сих пор мы использовали только руды с повышенным содержанием железа. Это нас избаловало. Опыт шведских металлургов показывает, что и из бедных руд можно получать высококачественную сталь. Не пытаясь первенствовать по количеству металла, Швеция стала первой по качеству стали, которая на мировом рынке котируется как непревзойденная.
А разве череповецким металлургам это не под силу? Под силу! Все у вас есть: и хорошая техника, и замечательные кадры, и первоклассное сырье. Руда и уголь по составу у вас ничуть не хуже шведских. А значит, есть возможность выпускать металл не хуже, а, может, даже лучше, чем выпускают шведы. Начало этому уже положено. Из таких индустриально развитых стран, как Великобритания, вам приходят благодарности «за самый качественный и самый дешевый в мире чугун». Это весомая похвала. За высокое качество чугуна честь и слава череповецким металлургам!
Ну, за то, что чугун дешевый, благодарность, конечно, не по адресу. Рентабельности вы пока еще не достигли. Но я верю — скоро она будет. О Череповце еще заговорит весь мир!
У вас в Череповце все уже далеко не так, как когда-то было у нас в Юзовке. И даже не так, как в Кузнецке. У вас нет рудного двора: аглофабрика стала как бы составной частью доменного цеха. Все сырье поступает на домну автоматически, контроль за рождением чугуна взяли на себя разнообразные приборы. Это очень хорошо. Правильный путь выбрали — путь технического прогресса. Именно он приведет ваш завод к рентабельности…
А разве череповецким металлургам это не под силу? Под силу! Все у вас есть: и хорошая техника, и замечательные кадры, и первоклассное сырье. Руда и уголь по составу у вас ничуть не хуже шведских. А значит, есть возможность выпускать металл не хуже, а, может, даже лучше, чем выпускают шведы. Начало этому уже положено. Из таких индустриально развитых стран, как Великобритания, вам приходят благодарности «за самый качественный и самый дешевый в мире чугун». Это весомая похвала. За высокое качество чугуна честь и слава череповецким металлургам!
Ну, за то, что чугун дешевый, благодарность, конечно, не по адресу. Рентабельности вы пока еще не достигли. Но я верю — скоро она будет. О Череповце еще заговорит весь мир!
У вас в Череповце все уже далеко не так, как когда-то было у нас в Юзовке. И даже не так, как в Кузнецке. У вас нет рудного двора: аглофабрика стала как бы составной частью доменного цеха. Все сырье поступает на домну автоматически, контроль за рождением чугуна взяли на себя разнообразные приборы. Это очень хорошо. Правильный путь выбрали — путь технического прогресса. Именно он приведет ваш завод к рентабельности…
Вячеслав Иванович Солодков,
лауреат премии Совета министров СССР, заслуженный металлург РСФСР, дважды лауреат премии имени академика И.П. Бардина:
— Из первого череповецкого металла были отлиты памятные плитки с надписью: «Череповецкий металлургический завод. 24 августа 1955 года. Первый чугун». Я хранил ее в красном углу своего гаража вместе с другими реликвиями. Заводские музейщики — Борис Васильевич Челноков и Лидия Алексеевна Красовицкая — долго уговаривали меня передать ее в Музей трудовой славы. Уговорили-таки. И потом уже тысячи посетителей музея, в том числе дети и внуки тех, кто был участником пуска домны, смотрели на этот раритет и старые снимки, передающие все подробности дня сотворения первого череповецкого чугуна.
Борис Васильевич Челноков,
член Союза писателей-краеведов Вологодской области, дважды лауреат премии имени академика И.П. Бардина, кавалер почетного знака «За особые заслуги перед ПАО «Северсталь»:
— Еще в 1953 году, когда у Резникова случился инфаркт, Семен Иосифович обратился к министру с просьбой освободить его от должности директора, так как нервозная обстановка предпускового периода ухудшила состояние здоровья, мешали приступы стенокардии, да и работал он в том году всего четыре месяца. Но его просьбу не удовлетворили! И он продолжил работать — с полной отдачей еще семь лет, построив завод полного цикла, город, который не без его участия с каждой новой домной, с каждым мартеном увеличивался в размерах, менял свои пустыри и огороды на широкие асфальтированные улицы и проспекты, школы и детские сады.
