О книге
Фрагменты
Обратная связь по любви
Глава четвертая, заглядывающая в современность
Восьмидесятые: триада и оранжевое небо
Восьмидесятые: триада и оранжевое небо
История, как известно, повторяется. Развитие человечества имеет взбалмошный, но строго цикличный характер.
Какое отношение имеет эта философическая сентенция к Череповецкому металлургическому комбинату (23 июня 1983 года завод реорганизован в комбинат)?
Утверждаем, что самое прямое. Череповец, город-завод, рисует нам потрясающий образ повторяющегося во времени и типически русского явления — птицы Феникс, которая никогда не умирала до конца и была способна к вечному обновлению.
Какое отношение имеет эта философическая сентенция к Череповецкому металлургическому комбинату (23 июня 1983 года завод реорганизован в комбинат)?
Утверждаем, что самое прямое. Череповец, город-завод, рисует нам потрясающий образ повторяющегося во времени и типически русского явления — птицы Феникс, которая никогда не умирала до конца и была способна к вечному обновлению.
Кислородно-конвертерный
Начнем традиционно с красного флага как с красной строки.
7 ноября 1980 года, в красный день календаря, на площади Металлургов стоял грузовик, в котором максимально торжественным манером — под развевающимся алым стягом — лежал первый слиток стали, выплавленный в только что пущенном в действие кислородно-конвертерном цехе. Торжественно украшенный грузовик, сам по себе уже традиция с 50-х, героических годов, провез на своих трудовых осях слиток по улицам города, знаменуя важнейшее событие последних лет в жизни череповчан. И был праздник, и была радость.
Новое производство. Новые достижения. Новые возможности и технологии. Конвертерный цех впечатлял как внешними данными — длина центрального узла сталеплавильного комплекса составляла 1,5 километра, ширина 500 м, а самая высокая точка достигала 90 метров, — так и внутренними, смысловыми — процессы плавки и разливки в новом цеху велись не по старинке, а с помощью автоматизированной системы управления.
Две ЭВМ за считаные секунды рассчитывали, дозировали и подавали в металл необходимые добавки. Из данных на экранах дисплеев можно было понять, что происходит во время плавки: операторы и технологи впервые получали информацию в режиме реального времени. Это была картина воплощенного будущего.
ЭВМ (пусть эра компьютерных технологий еще только начиналась, но советские вычислительные машины не хуже всех пионеров технологического века знали свое дело) уверенно подтверждала расчеты — цех способен выдавать 5 миллионов тонн стали в год. Очевидно, время героев на реках Шексне и Ягорбе продолжалось. Конвертерный цех, принимая трудовую эстафету от строителей и монтажников, обещал ко дню открытия XXVI съезда КПСС 23 февраля 1981 года довести объем плавки до 350 тонн.
Как всегда, то есть как всегда в истории ЧерМЗ-ЧерМК, это был и серьезный успех, общее достижение и всего лишь очередная веха, следующий шаг в цепи дальнейших необходимых событий развития предприятия.
Завод, когда мы говорим о нем с большой буквы, завод как явление живет по тем же законам, что и государство, — ему жизненно необходимо развиваться и расти вширь, ввысь и в глубину по всем существующим в материальном мире границам. В силу этой логики появился и конвертерный.
Его появление четко вписывалось в новую стратегическую программу освоения металлургической Вселенной (в границах 1/6 части Земли), или, как назовут ее в официальных хрониках, программу создания Металлургической Триады. Где главными действующими лицами, преобразующими всю железнопольскую жизнь, будут уже действующий широкополосный прокатный стан 2000, вступивший в строй в апреле 1975 года, описанный выше кислородно-конвертерный цех и еще только проектируемая вершина триады — домна № 5.
«Дальнейшее развитие завода будет оправданным только при условии комплексного развития всех переделов — доменного, сталеплавильного и прокатного».
Как ни странно, в этих словах директора ЧерМЗ Михаила Григорьевича Ананьевского в письме на имя замминистра Минчермета мы словно слышим эхо событий 40–50-х годов, когда завод в Череповце переживал муки рождения и становления. Сколько раз он мог не родиться, сгинуть, остановиться, перестать быть?
Сколько умных и головастых мужей требовали закрыть завод ввиду его нерентабельности? Казалось бы, с начала 60-х, с 1962 года, он преодолел все препоны, кривотолки и сомнения. Вышел на рентабельность и стабильное движение. Именно благодаря формуле академика Бардина о необходимости максимального развития всего металлургического цикла. Но проходит всего десять лет, и завод вдруг снова оказывается перед необходимостью доказывать всем на свете, «что он не верблюд», а завод, «…расположенный вдали от железорудной и топливной баз… и работает высокорентабельно главным образом потому, что использует качественные особенности исходного сырья. Ликвидация этой особенности недопустима с народно-хозяйственной точки зрения» (цитата из того же письма директора М.Г. Ананьевского). Речь идет о том, что уникальность исходных материалов — минимальное содержание фосфора в кольских железистых кварцитах и серы в печорских углях — обеспечивала высокое, особое качество металла, а в тот момент, когда Ананьевский писал свое письмо, завод вынужден был прокатывать чужие слябы и решался вопрос, а строить ли новый конвертерный цех и новую домну? Очередной раз решался.
Так что и 20 лет спустя с момента запуска домны № 1 предприятие как будто сталкивается с теми же вопросами, что и в начале пути. В какой-то момент ЧерМЗ, гордо именовавшийся Университетом Технического Прогресса (с легкой руки товарища Косыгина), даже попал в разряд неплатежеспособных! История повторяется. История выходит на новый вираж. Заводу надо подняться на новой виток спирали своего развития. Быть или не быть? Куда идти? Зачем это все?
Где нам взять ответы на вопросы? В истории ЧерМЗ.
7 ноября 1980 года, в красный день календаря, на площади Металлургов стоял грузовик, в котором максимально торжественным манером — под развевающимся алым стягом — лежал первый слиток стали, выплавленный в только что пущенном в действие кислородно-конвертерном цехе. Торжественно украшенный грузовик, сам по себе уже традиция с 50-х, героических годов, провез на своих трудовых осях слиток по улицам города, знаменуя важнейшее событие последних лет в жизни череповчан. И был праздник, и была радость.
Новое производство. Новые достижения. Новые возможности и технологии. Конвертерный цех впечатлял как внешними данными — длина центрального узла сталеплавильного комплекса составляла 1,5 километра, ширина 500 м, а самая высокая точка достигала 90 метров, — так и внутренними, смысловыми — процессы плавки и разливки в новом цеху велись не по старинке, а с помощью автоматизированной системы управления.
Две ЭВМ за считаные секунды рассчитывали, дозировали и подавали в металл необходимые добавки. Из данных на экранах дисплеев можно было понять, что происходит во время плавки: операторы и технологи впервые получали информацию в режиме реального времени. Это была картина воплощенного будущего.
ЭВМ (пусть эра компьютерных технологий еще только начиналась, но советские вычислительные машины не хуже всех пионеров технологического века знали свое дело) уверенно подтверждала расчеты — цех способен выдавать 5 миллионов тонн стали в год. Очевидно, время героев на реках Шексне и Ягорбе продолжалось. Конвертерный цех, принимая трудовую эстафету от строителей и монтажников, обещал ко дню открытия XXVI съезда КПСС 23 февраля 1981 года довести объем плавки до 350 тонн.
Как всегда, то есть как всегда в истории ЧерМЗ-ЧерМК, это был и серьезный успех, общее достижение и всего лишь очередная веха, следующий шаг в цепи дальнейших необходимых событий развития предприятия.
Завод, когда мы говорим о нем с большой буквы, завод как явление живет по тем же законам, что и государство, — ему жизненно необходимо развиваться и расти вширь, ввысь и в глубину по всем существующим в материальном мире границам. В силу этой логики появился и конвертерный.
Его появление четко вписывалось в новую стратегическую программу освоения металлургической Вселенной (в границах 1/6 части Земли), или, как назовут ее в официальных хрониках, программу создания Металлургической Триады. Где главными действующими лицами, преобразующими всю железнопольскую жизнь, будут уже действующий широкополосный прокатный стан 2000, вступивший в строй в апреле 1975 года, описанный выше кислородно-конвертерный цех и еще только проектируемая вершина триады — домна № 5.
«Дальнейшее развитие завода будет оправданным только при условии комплексного развития всех переделов — доменного, сталеплавильного и прокатного».
Как ни странно, в этих словах директора ЧерМЗ Михаила Григорьевича Ананьевского в письме на имя замминистра Минчермета мы словно слышим эхо событий 40–50-х годов, когда завод в Череповце переживал муки рождения и становления. Сколько раз он мог не родиться, сгинуть, остановиться, перестать быть?
Сколько умных и головастых мужей требовали закрыть завод ввиду его нерентабельности? Казалось бы, с начала 60-х, с 1962 года, он преодолел все препоны, кривотолки и сомнения. Вышел на рентабельность и стабильное движение. Именно благодаря формуле академика Бардина о необходимости максимального развития всего металлургического цикла. Но проходит всего десять лет, и завод вдруг снова оказывается перед необходимостью доказывать всем на свете, «что он не верблюд», а завод, «…расположенный вдали от железорудной и топливной баз… и работает высокорентабельно главным образом потому, что использует качественные особенности исходного сырья. Ликвидация этой особенности недопустима с народно-хозяйственной точки зрения» (цитата из того же письма директора М.Г. Ананьевского). Речь идет о том, что уникальность исходных материалов — минимальное содержание фосфора в кольских железистых кварцитах и серы в печорских углях — обеспечивала высокое, особое качество металла, а в тот момент, когда Ананьевский писал свое письмо, завод вынужден был прокатывать чужие слябы и решался вопрос, а строить ли новый конвертерный цех и новую домну? Очередной раз решался.
Так что и 20 лет спустя с момента запуска домны № 1 предприятие как будто сталкивается с теми же вопросами, что и в начале пути. В какой-то момент ЧерМЗ, гордо именовавшийся Университетом Технического Прогресса (с легкой руки товарища Косыгина), даже попал в разряд неплатежеспособных! История повторяется. История выходит на новый вираж. Заводу надо подняться на новой виток спирали своего развития. Быть или не быть? Куда идти? Зачем это все?
Где нам взять ответы на вопросы? В истории ЧерМЗ.
²⁵Челноков Б.В. «Северная сталь».
Рождение завода в заводе
Проектное задание на расширение завода с увеличением мощности по выплавке стали до 8,5–10 миллионов тонн в год появилось еще в середине 60-х годов. Но этот проект как будто потерялся, увяз в кабинетах и коридорах министерств и ведомств во время бесчисленных согласований и корректировок. Но идея «завода в заводе» или триады доменная печь № 5 — конвертерный цех — листостан 2000 обрела как минимум первые контуры. Инженерную мысль не остановишь. Она часть сотворения мира.
В нашем случае новый импульс к развитию завода прозвучал с максимально высокой трибуны СССР. В марте 1971 года на XXIV съезде КПСС принимались судьбоносные решения по наращиванию производственных мощностей в черной металлургии. Наращивание предлагалось осуществлять за счет агрегатов большей единичной мощности, в частности доменных печей объемом 5000 кубических метров и кислородных конвертеров с весом плавки в 350 тонн. Директивы партсъезда — это почти священные скрижали, обойти их нельзя, по крайней мере до следующего партсъезда. Поэтому Ленгипромез стал перекраивать свой проект, подгоняя его под «скрижали». Все мощности во всех новых производственных проектах пришлось увеличивать. Но ложка дегтя всегда портит жизнь бочке меда. Домна-гигант в чертежах никак не помещалась на территории завода. Мешали шлаковые дворы. А чтобы уместить конвертерный цех, требовалось убрать только что построенную скрапобазу.
Наверное, это было похоже на игру в тетрис, которую еще не придумали к тому времени: проектировщики складывали кирпичики разной конфигурации в строго очерченном пространстве с помощью карандаша и бумаги. Заводчане сами нашли выход из ситуации. Предложили расположить доменную печь на территории к северу от промышленной площадки. Здесь хватало места для всей триады. Более того, такое решение сокращало срок создания мощностей на 7–8 лет, уменьшало капитальные затраты на полмиллиарда рублей, не нужно было ничего сносить и даже перекраивать коммуникации.
Минчермет категорически высказался против. И продолжал запихивать невпихуемое или рисовать триаду по собственному разумению. Домна обязана была поместиться внутри площадки.
В итоге история строительства инновационной триады вместо 7 лет растянулась на три пятилетки. Корректировка проектного задания была закончена только в 1976 году. Годовая мощность ЧерМЗ достигла 12,3 миллиона тонн металла. К этому времени, как мы знаем, уже был запущен в работу стан 2000, а конвертерного цеха еще не было. И вот здесь пришлось коней-то попридержать. Дело в том, что в результате этакого марафона за достижениями образовался дисбаланс между мощностями листостана, производством чугуна и выплавкой стали. Последней катастрофически не хватало. Образно говоря, накормить собственный завод собственным металлом в этой ситуации оказалось невозможно. Министерство успокаивало заводчан: привезем слябы из Липецка, Новокузнецка и Жданова по жесткой разнарядке. Но в полной мере загрузить листостан все равно не получилось. Слябы везли с разных концов страны, а Череповец все равно недополучал их в год по 2–3 миллиона тонн. Стан-гигант, способный прокатать за час 800 тонн слитков, порой простаивал по несколько суток кряду. За всю пятилетку ни разу не выполнил задание. Центральная пресса резко критиковала предприятие за нерабочее поведение, прямо как в первые годы стройки. В общем, будучи без вины виноватым, приняв на себя навязанные сверху ошибочные решения, завод попал в должники на долгие годы.
Читая документы тех лет, сторонний наблюдатель испытывает двоякое ощущение. Первое, что вся жизнь заводская словно билась в лихорадке — решения громоздились друг на друга, высокие слова с трибун и телеграммы ЦК сыпались на головы заводчан, как стрелы с грозного Олимпа, работать приходилось с нарастающим напряжением, решая сложнейшие задачки параллельно друг другу. В таких условиях неизбежны то резкие скачки, то неожиданные торможения, вся работа превращается в нескончаемый аврал. А второе ощущение — где-то я уже читал об этом. Авральный порядок работы поразительно напоминает ситуацию с первыми годами ЧерМЗ с их прорывами и горячкой на каждом шагу. Этот режим, казалось, выдерживался из последних сил.
И тем не менее две вершины триады в середине 70-х были уже взяты. На грузовиках под красными знаменами катались по Череповцу образцы новой продукции. Их показывали для пущей убедительности, что завод растет и город вслед за ним. Даже одна из вершин Памира была названа в честь Череповца, а группу альпинистов, восходивших на нее в 1977 году, возглавлял начальник бюро организации труда управления железнодорожного транспорта В.М. Печенин (обладатель знака «Снежный барс» и жетона «Покоритель высочайших гор СССР» за № 20). Знамя города-завода поднялось на невиданную высоту. Оставалась лишь одна непокоренная вершина — домна № 5. С ее вводом в строй замыкалась технологическая цепочка в триаде и крепла уверенность, что наступят покой и благоденствие.
В нашем случае новый импульс к развитию завода прозвучал с максимально высокой трибуны СССР. В марте 1971 года на XXIV съезде КПСС принимались судьбоносные решения по наращиванию производственных мощностей в черной металлургии. Наращивание предлагалось осуществлять за счет агрегатов большей единичной мощности, в частности доменных печей объемом 5000 кубических метров и кислородных конвертеров с весом плавки в 350 тонн. Директивы партсъезда — это почти священные скрижали, обойти их нельзя, по крайней мере до следующего партсъезда. Поэтому Ленгипромез стал перекраивать свой проект, подгоняя его под «скрижали». Все мощности во всех новых производственных проектах пришлось увеличивать. Но ложка дегтя всегда портит жизнь бочке меда. Домна-гигант в чертежах никак не помещалась на территории завода. Мешали шлаковые дворы. А чтобы уместить конвертерный цех, требовалось убрать только что построенную скрапобазу.
Наверное, это было похоже на игру в тетрис, которую еще не придумали к тому времени: проектировщики складывали кирпичики разной конфигурации в строго очерченном пространстве с помощью карандаша и бумаги. Заводчане сами нашли выход из ситуации. Предложили расположить доменную печь на территории к северу от промышленной площадки. Здесь хватало места для всей триады. Более того, такое решение сокращало срок создания мощностей на 7–8 лет, уменьшало капитальные затраты на полмиллиарда рублей, не нужно было ничего сносить и даже перекраивать коммуникации.
Минчермет категорически высказался против. И продолжал запихивать невпихуемое или рисовать триаду по собственному разумению. Домна обязана была поместиться внутри площадки.
В итоге история строительства инновационной триады вместо 7 лет растянулась на три пятилетки. Корректировка проектного задания была закончена только в 1976 году. Годовая мощность ЧерМЗ достигла 12,3 миллиона тонн металла. К этому времени, как мы знаем, уже был запущен в работу стан 2000, а конвертерного цеха еще не было. И вот здесь пришлось коней-то попридержать. Дело в том, что в результате этакого марафона за достижениями образовался дисбаланс между мощностями листостана, производством чугуна и выплавкой стали. Последней катастрофически не хватало. Образно говоря, накормить собственный завод собственным металлом в этой ситуации оказалось невозможно. Министерство успокаивало заводчан: привезем слябы из Липецка, Новокузнецка и Жданова по жесткой разнарядке. Но в полной мере загрузить листостан все равно не получилось. Слябы везли с разных концов страны, а Череповец все равно недополучал их в год по 2–3 миллиона тонн. Стан-гигант, способный прокатать за час 800 тонн слитков, порой простаивал по несколько суток кряду. За всю пятилетку ни разу не выполнил задание. Центральная пресса резко критиковала предприятие за нерабочее поведение, прямо как в первые годы стройки. В общем, будучи без вины виноватым, приняв на себя навязанные сверху ошибочные решения, завод попал в должники на долгие годы.
Читая документы тех лет, сторонний наблюдатель испытывает двоякое ощущение. Первое, что вся жизнь заводская словно билась в лихорадке — решения громоздились друг на друга, высокие слова с трибун и телеграммы ЦК сыпались на головы заводчан, как стрелы с грозного Олимпа, работать приходилось с нарастающим напряжением, решая сложнейшие задачки параллельно друг другу. В таких условиях неизбежны то резкие скачки, то неожиданные торможения, вся работа превращается в нескончаемый аврал. А второе ощущение — где-то я уже читал об этом. Авральный порядок работы поразительно напоминает ситуацию с первыми годами ЧерМЗ с их прорывами и горячкой на каждом шагу. Этот режим, казалось, выдерживался из последних сил.
И тем не менее две вершины триады в середине 70-х были уже взяты. На грузовиках под красными знаменами катались по Череповцу образцы новой продукции. Их показывали для пущей убедительности, что завод растет и город вслед за ним. Даже одна из вершин Памира была названа в честь Череповца, а группу альпинистов, восходивших на нее в 1977 году, возглавлял начальник бюро организации труда управления железнодорожного транспорта В.М. Печенин (обладатель знака «Снежный барс» и жетона «Покоритель высочайших гор СССР» за № 20). Знамя города-завода поднялось на невиданную высоту. Оставалась лишь одна непокоренная вершина — домна № 5. С ее вводом в строй замыкалась технологическая цепочка в триаде и крепла уверенность, что наступят покой и благоденствие.
Последнее сражение
Домна № 5 — совершенно особая страница в биографии завода. История ее рождения удивительным образом напоминает историю домны № 1. Они смотрят друг на друга сквозь время, как в двухстороннее зеркало с глубиной в 30 лет (1955–1986 гг.). И узнают себя, как сестры-близнецы.
Есть только одно коренное различие у доменных сестер. О домне номер раз страна практически ничего не знала. О ней не писали в газетах, не кричали в рупоры, не собирали народ на подвиги. Совершенно противоположным образом обстояло дело с домной пять. Когда закончился проектный период, стройке присвоили статус Всесоюзной и здесь уж не поскупились на информационное сопровождение. Строительство домны № 5 на ЧерМК стало последней Всесоюзной комсомольской стройкой в истории Советского Союза. Масштаб задействованных сил и ресурсов был, как принято говорить, историческим.
Но сначала о самой домне.
Еще проектируемая, она вызывала жаркие споры. Как уже было сказано, не находилось этой гигантше места на производственной площадке ЧерМЗ. А сами заводчане опять же предлагали иной путь — построить печь меньшего объема, в 3200 кубометров, сократив затраты времени и народных денег, а затем остальные печи унифицировать, сделав их равными по мощности — так, чтобы совокупное количество получаемого чугуна оставалось бы на том же высоком запроектированном уровне, 10,8 миллиона тонн. Баталии на этот счет шли нешуточные. Идею Ананьевского поддержал первый секретарь Вологодского обкома партии тов. Дрыгин. Он направил в ЦК деловую записку, в которой писал о нецелесообразности сооружения сверхмощной — 5000 куб. метров — печи на территории завода. Из ЦК записка Анатолия Семеновича Дрыгина попала в Генплан, как казалось, в правильные руки — заместителю председателя В.А. Ванчикову. Как бывший доменщик и бывший директор Череповецкого металлургического завода (1968–1973 гг.), Владимир Алексеевич высоко оценил идею земляков. И на коллегии отстаивал вариант унификации. Однако здесь коса и нашла на свой камень. Более «высокие» товарищи имели на сей счет непререкаемое мнение, а пыл тов. Ванчикова, признанный неумеренным и неуместным, обещали остудить в реке Шексне, вернув смутьяна обратно в Череповец. И правда, пыл остыл.
Почему идея унификации не пробила броню партийных функционеров? Ответ в политике. Виноваты, как мы теперь знаем, японцы.
Отъедем на грузовичке под флагами еще на несколько лет назад. Так как Череповец считался Университетом Технического Прогресса, сюда, конечно, приезжали учиться передовым технологиям многие специалисты из-за рубежа. Однажды пожаловали и японцы, на которых в 60-х годах еще можно было смотреть чуть свысока. Они сами признавались, что, изучив мировой опыт доменного производства, остановили свой выбор на череповецкой технологии получения чугуна. Гости из Страны восходящего солнца очень придирчиво и скрупулезно изучали наши домны. Вопросами заваливали. Особенно присматривались к устройству, позволяющему домне работать на повышенном давлении газа под колошником. А затем кто-то из них в кулуарных беседах признался примерно в следующем: «Япония — бедная страна. У нас нет столько земли, как у вас, чтобы строить столько заводов. Нет такого количества пресной воды, какое необходимо для масштабного производства, нет железных руд и топлива — у нас ничего нет, что в обязательном порядке нужно для создания металлургии. Но у нас есть наши головы и руки. И мы заявляем вам, что будем первыми».
Японцы сдержали обещание. В 70–80-х годах шла настоящая гонка между нашими странами — кто воздвигнет раньше доменную печь наивысшего объема? У нас появилась подобная в Кривом Роге, но работала с большими сбоями. А японцы сделали печь на 5050 кубов, напичкав ее всей возможной электроникой. СССР не мог поступиться престижем. Череповецкая пятая должна была во что бы то ни стало достичь в объеме до 5580 кубов. Так экономическая целесообразность уступила политической выгоде.
Старт был дан, и отступать было некуда. Основная тяжесть по созданию домны № 5 легла на плечи Юрия Викторовича Липухина, сменившего в 1981 году на посту директора ЧерМЗ Михаила Григорьевича Ананьевского. Отечественные инженеры-проектировщики задумали сделать череповецкую домну самым совершенным агрегатом не только своего времени, но и будущего, то есть уже нашего времени. Пятую домну нарекли именем собственным.
Итак, она звалась «Северянка». Внешними данными была награждена отменно. По проекту — 102 метра высотой. Для сравнения: монумент «Родина-мать» на Мамаевом кургане в Волгограде — 85 метров вместе с мечом. Четыре лётки, что позволяли горновым делать до 24 выпусков чугуна в сутки. Прекрасный аппетит — 20 тысяч тонн железорудного сырья и топлива, то есть 400 железнодорожных вагонов в сутки. Непрерывно работающий конвейер по подаче шихты и агломерата. Управление всеми технологическими процессами через два ЭВМ. Плюс к этой красоте и богатству строителям и монтажникам требовалось втиснуть в действующий завод еще 233 объекта, проложить 30 км железных дорог, километры трубопроводов, кабельных сетей, конвейеров, смонтировать тысячи тонн металлоконструкций и технологического оборудования.
Построить специально для «Северянки» электростанцию, склад окатышей, причал и т. д. и т. п.
Дух захватывало от масштабов и грандиозности задач. Но глаза боятся, а руки делают.
9 апреля 1982 года на площадке состоялся торжественный митинг, посвященный закладке фундамента новой печи. Предстояло за 64 часа уложить в «пень» 4300 кубометров бетона. Как-то неудобно по отношению к даме использовать такой термин, как «пень», когда речь идет о фундаментальной части ее тела. Но факт — вещь упрямая. А еще факт, что погоды стояли не просто апрельские, а типичные северно-апрельские, снег и ветер. То есть именно такие, какие «Северянка» должна была бы любить. Строители справились за 42 часа. По традиции в основание замуровали капсулу с письмом к потомкам. В письме обещали строить домну № 5 самыми высокими темпами, горящим сердцем и железными мускулами, обещали также, что чугунные реки польются из лёток «Северянки» не позже чем через два года, в 1984 году.
И первое время дело шло в гору. Рекорды сменяли рекорды. Боевые листки и молнии пестрели информацией о производственных достижениях на главной стройке страны. А потом…
Начались серьезные сбои. Авралы за авралами. А после авралов — простои за простоями. Не хватало слаженности между строителями, монтажниками, проектировщиками. Перебои с финансированием, перебои с поставками оборудования. Перебои, перебои. Энтузиазм угасал. Но очевидно, что это касалось уже не только ЧерМК, но и всей страны. Подходила к концу эпоха советского «Время, вперед!». Что-то надламывалось в механизме Страны Советов. Инерция еще двигала людьми, но время словно истекало, иссякало.
На огромной стройке (количество строителей доходило до 13 тысяч человек) и всем заводе одновременно трудилось около 50 тысяч человек. И рук все равно не хватало. А элементарные вещи — кормить, поить, одевать, возить, снабжать эту огромную армию рабочих — становилось делать все сложнее и сложнее. Директор социально-бытового комплекса ОАО «Северсталь»
Георгий Егорович Шевцов, в ту пору заместитель секретаря парткома ЧерМЗ-ЧерМК, один из руководителей штаба строительства, рассказывает, с каким трудом и напряжением приходилось решать самые обычные бытовые проблемы на всесоюзной стройке. Продовольственный вопрос висел над руководителями как дамоклов меч каждый божий день. Поди попробуй не накормить
50 тысяч металлургов и строителей. А как их накормить, когда основные продукты — мясо, картофель, овощи, иной раз даже муку — словно корова языком слизала во всей Вологодской области и их приходилось добывать с боем или военной хитростью?
Есть только одно коренное различие у доменных сестер. О домне номер раз страна практически ничего не знала. О ней не писали в газетах, не кричали в рупоры, не собирали народ на подвиги. Совершенно противоположным образом обстояло дело с домной пять. Когда закончился проектный период, стройке присвоили статус Всесоюзной и здесь уж не поскупились на информационное сопровождение. Строительство домны № 5 на ЧерМК стало последней Всесоюзной комсомольской стройкой в истории Советского Союза. Масштаб задействованных сил и ресурсов был, как принято говорить, историческим.
Но сначала о самой домне.
Еще проектируемая, она вызывала жаркие споры. Как уже было сказано, не находилось этой гигантше места на производственной площадке ЧерМЗ. А сами заводчане опять же предлагали иной путь — построить печь меньшего объема, в 3200 кубометров, сократив затраты времени и народных денег, а затем остальные печи унифицировать, сделав их равными по мощности — так, чтобы совокупное количество получаемого чугуна оставалось бы на том же высоком запроектированном уровне, 10,8 миллиона тонн. Баталии на этот счет шли нешуточные. Идею Ананьевского поддержал первый секретарь Вологодского обкома партии тов. Дрыгин. Он направил в ЦК деловую записку, в которой писал о нецелесообразности сооружения сверхмощной — 5000 куб. метров — печи на территории завода. Из ЦК записка Анатолия Семеновича Дрыгина попала в Генплан, как казалось, в правильные руки — заместителю председателя В.А. Ванчикову. Как бывший доменщик и бывший директор Череповецкого металлургического завода (1968–1973 гг.), Владимир Алексеевич высоко оценил идею земляков. И на коллегии отстаивал вариант унификации. Однако здесь коса и нашла на свой камень. Более «высокие» товарищи имели на сей счет непререкаемое мнение, а пыл тов. Ванчикова, признанный неумеренным и неуместным, обещали остудить в реке Шексне, вернув смутьяна обратно в Череповец. И правда, пыл остыл.
Почему идея унификации не пробила броню партийных функционеров? Ответ в политике. Виноваты, как мы теперь знаем, японцы.
Отъедем на грузовичке под флагами еще на несколько лет назад. Так как Череповец считался Университетом Технического Прогресса, сюда, конечно, приезжали учиться передовым технологиям многие специалисты из-за рубежа. Однажды пожаловали и японцы, на которых в 60-х годах еще можно было смотреть чуть свысока. Они сами признавались, что, изучив мировой опыт доменного производства, остановили свой выбор на череповецкой технологии получения чугуна. Гости из Страны восходящего солнца очень придирчиво и скрупулезно изучали наши домны. Вопросами заваливали. Особенно присматривались к устройству, позволяющему домне работать на повышенном давлении газа под колошником. А затем кто-то из них в кулуарных беседах признался примерно в следующем: «Япония — бедная страна. У нас нет столько земли, как у вас, чтобы строить столько заводов. Нет такого количества пресной воды, какое необходимо для масштабного производства, нет железных руд и топлива — у нас ничего нет, что в обязательном порядке нужно для создания металлургии. Но у нас есть наши головы и руки. И мы заявляем вам, что будем первыми».
Японцы сдержали обещание. В 70–80-х годах шла настоящая гонка между нашими странами — кто воздвигнет раньше доменную печь наивысшего объема? У нас появилась подобная в Кривом Роге, но работала с большими сбоями. А японцы сделали печь на 5050 кубов, напичкав ее всей возможной электроникой. СССР не мог поступиться престижем. Череповецкая пятая должна была во что бы то ни стало достичь в объеме до 5580 кубов. Так экономическая целесообразность уступила политической выгоде.
Старт был дан, и отступать было некуда. Основная тяжесть по созданию домны № 5 легла на плечи Юрия Викторовича Липухина, сменившего в 1981 году на посту директора ЧерМЗ Михаила Григорьевича Ананьевского. Отечественные инженеры-проектировщики задумали сделать череповецкую домну самым совершенным агрегатом не только своего времени, но и будущего, то есть уже нашего времени. Пятую домну нарекли именем собственным.
Итак, она звалась «Северянка». Внешними данными была награждена отменно. По проекту — 102 метра высотой. Для сравнения: монумент «Родина-мать» на Мамаевом кургане в Волгограде — 85 метров вместе с мечом. Четыре лётки, что позволяли горновым делать до 24 выпусков чугуна в сутки. Прекрасный аппетит — 20 тысяч тонн железорудного сырья и топлива, то есть 400 железнодорожных вагонов в сутки. Непрерывно работающий конвейер по подаче шихты и агломерата. Управление всеми технологическими процессами через два ЭВМ. Плюс к этой красоте и богатству строителям и монтажникам требовалось втиснуть в действующий завод еще 233 объекта, проложить 30 км железных дорог, километры трубопроводов, кабельных сетей, конвейеров, смонтировать тысячи тонн металлоконструкций и технологического оборудования.
Построить специально для «Северянки» электростанцию, склад окатышей, причал и т. д. и т. п.
Дух захватывало от масштабов и грандиозности задач. Но глаза боятся, а руки делают.
9 апреля 1982 года на площадке состоялся торжественный митинг, посвященный закладке фундамента новой печи. Предстояло за 64 часа уложить в «пень» 4300 кубометров бетона. Как-то неудобно по отношению к даме использовать такой термин, как «пень», когда речь идет о фундаментальной части ее тела. Но факт — вещь упрямая. А еще факт, что погоды стояли не просто апрельские, а типичные северно-апрельские, снег и ветер. То есть именно такие, какие «Северянка» должна была бы любить. Строители справились за 42 часа. По традиции в основание замуровали капсулу с письмом к потомкам. В письме обещали строить домну № 5 самыми высокими темпами, горящим сердцем и железными мускулами, обещали также, что чугунные реки польются из лёток «Северянки» не позже чем через два года, в 1984 году.
И первое время дело шло в гору. Рекорды сменяли рекорды. Боевые листки и молнии пестрели информацией о производственных достижениях на главной стройке страны. А потом…
Начались серьезные сбои. Авралы за авралами. А после авралов — простои за простоями. Не хватало слаженности между строителями, монтажниками, проектировщиками. Перебои с финансированием, перебои с поставками оборудования. Перебои, перебои. Энтузиазм угасал. Но очевидно, что это касалось уже не только ЧерМК, но и всей страны. Подходила к концу эпоха советского «Время, вперед!». Что-то надламывалось в механизме Страны Советов. Инерция еще двигала людьми, но время словно истекало, иссякало.
На огромной стройке (количество строителей доходило до 13 тысяч человек) и всем заводе одновременно трудилось около 50 тысяч человек. И рук все равно не хватало. А элементарные вещи — кормить, поить, одевать, возить, снабжать эту огромную армию рабочих — становилось делать все сложнее и сложнее. Директор социально-бытового комплекса ОАО «Северсталь»
Георгий Егорович Шевцов, в ту пору заместитель секретаря парткома ЧерМЗ-ЧерМК, один из руководителей штаба строительства, рассказывает, с каким трудом и напряжением приходилось решать самые обычные бытовые проблемы на всесоюзной стройке. Продовольственный вопрос висел над руководителями как дамоклов меч каждый божий день. Поди попробуй не накормить
50 тысяч металлургов и строителей. А как их накормить, когда основные продукты — мясо, картофель, овощи, иной раз даже муку — словно корова языком слизала во всей Вологодской области и их приходилось добывать с боем или военной хитростью?
Отставание от графика по возведению домны «Северянка» нарастало ежемесячно. Срок сдачи переносился несколько раз. К лету 1985 года на стройке сложилась критическая обстановка. ЦК КПСС бил во все свои колокола, но толку было мало. Зато было много другого — опасений, что череповецкие строители не успеют отрапортовать о пуске домны-исполина к 25 февраля 1986 года, к открытию XXVII, как мы теперь знаем, последнего съезда КПСС. А ведь предполагалось, что завод и Вологодская область в целом и Министерство черной металлургии в частности сделают съезду трудовой подарок.
²⁶Челноков Б.В. «Так закалялась „Северсталь“».
²⁷Челноков Б.В. «Так закалялась „Северсталь“».
²⁷Челноков Б.В. «Так закалялась „Северсталь“».
Время колокольчиков
Последний бой последним усилием последнего батальона. Хорошо, что не на последнем вздохе. Кажется, что именно так выглядело положение дел с «Северянкой» перед сдачей. Один за другим завод посещают высокие гости из ЦК. Борис Ельцин, Владимир Долгих. Номенклатура нервничала, взбадривала, умоляла, рассыпалась в обещаниях, стелила мягко, да жестко приходилось спать. Или не спать совсем, чтобы достроить, довести, досдать. Но не получил последний советский партсъезд ослепительного подарка от строителей.
На съезд делегировали Павла Григорьевича Бердникова, старшего горнового, депутата Верховного Совета СССР, кавалера ордена Трудового Красного Знамени. От него ждали рапорта о досрочном пуске домны-исполина. Но ярких заявлений не случилось. Юрий Викторович Липухин отказался подписать перед съездом акт готовности ДП-5, не закрыл глаза на недоделки, несмотря на то что ему обещали звезду Героя Соцтруда.
— На него давили со всех сторон, — вспоминает Ирина Догадина (в те годы была корреспондентом заводской газеты). — Мало областного партийного руководства — помню, приехали высокие представители Минчермета. Я была на этом совещании. Руководитель завода на трибуне стоит вроде как в роли воспитуемого. То есть его как бы отчитывают! Говорят об обязательном пуске домны именно к съезду, о том, что не видят серьезных причин, которые бы не позволили этого сделать. Юрий Викторович озвучил свои, то есть наши общие серьезные причины и сел в зал. А его выступление со сцены, от стола президиума, продолжают комментировать и обсуждать. И осуждать. Прессуют директора по полной программе. Он сидит в первом ряду, и у него уже желваки начинают играть. Но за ним — весь зал, все наши инженерно-
технические работники. Образно говоря — завод. И он знает, что весь зал за его спиной — за него. И он должен продержаться, выстоять! Недоделок было немало, но все вопросы были обсуждаемы, кроме одного — очистных сооружений. Они не были готовы. А без них он наотрез отказался подписать акт сдачи в эксплуатацию пятой доменной.
Юрий Викторович вообще был человеком неэмоциональным. Но когда домну — позже — задули, оставил в рабочем журнале запись «не по уставу»: «Счастливой жизни тебе, „Северянка“». Я считаю, что это вот такой эмоциональный прорыв у него случился, потому что дорого она всем досталась.
Еще весь март и половину апреля шли работы по подготовке домны № 5. Последний штрих — 5 апреля стройбатовцы уложили на лещади домны 800 кубометров березовых бревен. А 12 апреля 1986 года, в годовщину полета Гагарина в космос (в который раз Юрий Алексеевич словно становился крестным отцом детищ ЧерМК), наступил момент запуска. На постах управления домны несла вахту бригада под руководством мастера печи Владимира Васильевича Дорохина. После торжественного ритуала Ю.В. Липухин докладывает председателю государственной комиссии, заместителю министра черной металлургии СССР Б.И. Ашпину о готовности печи к задувке, а Ашпин отвечает: «Разрешаю произвести задувку». Начальник доменного цеха Арнольд Константинович Икконен дает отмашку, Дорохин и старший газовщик Л.Е. Васильев подают в домну разогретый до 700 градусов воздух. Вспыхивают березовые бревна (такая исполинская растопка), а за ними и кокс. В 5 часов 55 минут утра домна задута. «Три пятерки», — замечает кто-то из приглашенных журналистов. В ознаменование пуска красное знамя взмывает над домной № 5 на высоту 102 метра.
Вот так и была взята последняя высота. На следующий день, 13 апреля, старший горновой В.П. Котов получает команду — «Пробить лётку!»
С символической точки зрения в этом наконец зажегшемся огне смешалось все: космос, березовая страна, уходящие идеалы, властные игры, равнодушие к тем, кто делает дело, и мужество, попытка защитить своих от этого холода, тяжелый труд, халатность, бесхозяйственность, творческие прорывы, изобретательная и самоотверженная инженерная работа — все, что составляло суть уходящего времени.
Огненная река устремляется в огромный ковш на колесах — 600-тонный миксеровоз. Долгожданный, многотрудный, выстраданный, выплавленный чугун «Северянки».
«Так и хочется в эти минуты сравнить окутанную клубами голубоватого пара, в переплетениях трубопроводов и эстакад, стометровую стальную махину домны с космическим кораблем. Уже гудит в ее недрах раскаленный воздух, и кажется, вот-вот, как перед стартом ракеты, начнется отсчет: „Десять… девять… восемь… Поехали!“» — писала о событии «Комсомольская правда».
14 апреля состоялся митинг. На котором было все — и трибуны, и люди, и слова, и символический ключ от домны. Под звуки оркестра миксеровоз (сегодня он поработает витриной достижения вместо нашего привычного символического грузовика) отправился в конвертерный цех. На локомотиве, вывозившем первородный металл, красовался плакат: «Получай, Родина, чугун „Северянки“!».
Как хотелось бы завершить главу на этой высокой, горячей и космической ноте!
Но история не знает сослагательного наклонения. А знает она зигзаги, повороты, крушения надежд и воскресение мечт, точки роста и точки падения.
«Зима 1956 года выдалась лютая и жадная на чужое тепло». Так писали мы в первой исторической главе про злоключения домны № 1. И вынуждены повторить сказанное почти слово в слово про зиму и домну № 5 в 1987 году. Есть что-то привычное, мистическое в том, что зимы проверяют нас на прочность. Таков уж железнопольский, череповецкий характер. На город обрушиваются сильнейшие морозы. Электронное оборудование не выдерживает низких температур. На несколько суток выходит из рабочего ритма «Северянка». Допущенные аварии и сбои в работе цехов привели к значительному отставанию по производству и отгрузке продукции. А главный информационный вестник завода — «Череповецкий металлург» — и вовсе призывал к соборному заводскому покаянию: «Что же происходит? Разве мы разучились работать? Или не по заслугам и не по плечу нам та высокая трудовая честь, отмеченная тысячами правительственных наград? Смыть позор можно только высокопроизводительным трудом, восполнением в кратчайшие сроки всего того, что недополучила страна. Противопоставим беспечности и безответственности нашу рабочую организованность и выдержку!»
Это были громкие слова. Громче, чем раньше, — традиционные советские призывы были более сглаженными, они не цепляли, они… просто воспроизводились по привычным лекалам. Но на дворе был уже 1986, 1987 год. Время новых слов.
Наш старый добрый проверенный грузовичок однажды опять приехал на площадь Металлургов, полную народу, — как и привык. Встал перед людьми, перед многотысячной толпой. Только в кузове ни стального сляба, ни красного флага не было. На открытом борту стояла стойка с микрофоном. Пришла эпоха, когда говорить, требовать, открывать глаза, казалось, интереснее, чем строить. «Время колокольчиков», печально воспетое еще одним знаменитым череповчанином, поэтом и рок-музыкантом Александром Башлачевым.
9 апреля 1989 года в Череповце состоялся первый массовый экологический митинг. Он имел серьезный социальный и политический контекст. В воздухе пахло не столько апрелем, весной и Пасхой, а возмущением. И насильственной сменой всего руководства завода.
На съезд делегировали Павла Григорьевича Бердникова, старшего горнового, депутата Верховного Совета СССР, кавалера ордена Трудового Красного Знамени. От него ждали рапорта о досрочном пуске домны-исполина. Но ярких заявлений не случилось. Юрий Викторович Липухин отказался подписать перед съездом акт готовности ДП-5, не закрыл глаза на недоделки, несмотря на то что ему обещали звезду Героя Соцтруда.
— На него давили со всех сторон, — вспоминает Ирина Догадина (в те годы была корреспондентом заводской газеты). — Мало областного партийного руководства — помню, приехали высокие представители Минчермета. Я была на этом совещании. Руководитель завода на трибуне стоит вроде как в роли воспитуемого. То есть его как бы отчитывают! Говорят об обязательном пуске домны именно к съезду, о том, что не видят серьезных причин, которые бы не позволили этого сделать. Юрий Викторович озвучил свои, то есть наши общие серьезные причины и сел в зал. А его выступление со сцены, от стола президиума, продолжают комментировать и обсуждать. И осуждать. Прессуют директора по полной программе. Он сидит в первом ряду, и у него уже желваки начинают играть. Но за ним — весь зал, все наши инженерно-
технические работники. Образно говоря — завод. И он знает, что весь зал за его спиной — за него. И он должен продержаться, выстоять! Недоделок было немало, но все вопросы были обсуждаемы, кроме одного — очистных сооружений. Они не были готовы. А без них он наотрез отказался подписать акт сдачи в эксплуатацию пятой доменной.
Юрий Викторович вообще был человеком неэмоциональным. Но когда домну — позже — задули, оставил в рабочем журнале запись «не по уставу»: «Счастливой жизни тебе, „Северянка“». Я считаю, что это вот такой эмоциональный прорыв у него случился, потому что дорого она всем досталась.
Еще весь март и половину апреля шли работы по подготовке домны № 5. Последний штрих — 5 апреля стройбатовцы уложили на лещади домны 800 кубометров березовых бревен. А 12 апреля 1986 года, в годовщину полета Гагарина в космос (в который раз Юрий Алексеевич словно становился крестным отцом детищ ЧерМК), наступил момент запуска. На постах управления домны несла вахту бригада под руководством мастера печи Владимира Васильевича Дорохина. После торжественного ритуала Ю.В. Липухин докладывает председателю государственной комиссии, заместителю министра черной металлургии СССР Б.И. Ашпину о готовности печи к задувке, а Ашпин отвечает: «Разрешаю произвести задувку». Начальник доменного цеха Арнольд Константинович Икконен дает отмашку, Дорохин и старший газовщик Л.Е. Васильев подают в домну разогретый до 700 градусов воздух. Вспыхивают березовые бревна (такая исполинская растопка), а за ними и кокс. В 5 часов 55 минут утра домна задута. «Три пятерки», — замечает кто-то из приглашенных журналистов. В ознаменование пуска красное знамя взмывает над домной № 5 на высоту 102 метра.
Вот так и была взята последняя высота. На следующий день, 13 апреля, старший горновой В.П. Котов получает команду — «Пробить лётку!»
С символической точки зрения в этом наконец зажегшемся огне смешалось все: космос, березовая страна, уходящие идеалы, властные игры, равнодушие к тем, кто делает дело, и мужество, попытка защитить своих от этого холода, тяжелый труд, халатность, бесхозяйственность, творческие прорывы, изобретательная и самоотверженная инженерная работа — все, что составляло суть уходящего времени.
Огненная река устремляется в огромный ковш на колесах — 600-тонный миксеровоз. Долгожданный, многотрудный, выстраданный, выплавленный чугун «Северянки».
«Так и хочется в эти минуты сравнить окутанную клубами голубоватого пара, в переплетениях трубопроводов и эстакад, стометровую стальную махину домны с космическим кораблем. Уже гудит в ее недрах раскаленный воздух, и кажется, вот-вот, как перед стартом ракеты, начнется отсчет: „Десять… девять… восемь… Поехали!“» — писала о событии «Комсомольская правда».
14 апреля состоялся митинг. На котором было все — и трибуны, и люди, и слова, и символический ключ от домны. Под звуки оркестра миксеровоз (сегодня он поработает витриной достижения вместо нашего привычного символического грузовика) отправился в конвертерный цех. На локомотиве, вывозившем первородный металл, красовался плакат: «Получай, Родина, чугун „Северянки“!».
Как хотелось бы завершить главу на этой высокой, горячей и космической ноте!
Но история не знает сослагательного наклонения. А знает она зигзаги, повороты, крушения надежд и воскресение мечт, точки роста и точки падения.
«Зима 1956 года выдалась лютая и жадная на чужое тепло». Так писали мы в первой исторической главе про злоключения домны № 1. И вынуждены повторить сказанное почти слово в слово про зиму и домну № 5 в 1987 году. Есть что-то привычное, мистическое в том, что зимы проверяют нас на прочность. Таков уж железнопольский, череповецкий характер. На город обрушиваются сильнейшие морозы. Электронное оборудование не выдерживает низких температур. На несколько суток выходит из рабочего ритма «Северянка». Допущенные аварии и сбои в работе цехов привели к значительному отставанию по производству и отгрузке продукции. А главный информационный вестник завода — «Череповецкий металлург» — и вовсе призывал к соборному заводскому покаянию: «Что же происходит? Разве мы разучились работать? Или не по заслугам и не по плечу нам та высокая трудовая честь, отмеченная тысячами правительственных наград? Смыть позор можно только высокопроизводительным трудом, восполнением в кратчайшие сроки всего того, что недополучила страна. Противопоставим беспечности и безответственности нашу рабочую организованность и выдержку!»
Это были громкие слова. Громче, чем раньше, — традиционные советские призывы были более сглаженными, они не цепляли, они… просто воспроизводились по привычным лекалам. Но на дворе был уже 1986, 1987 год. Время новых слов.
Наш старый добрый проверенный грузовичок однажды опять приехал на площадь Металлургов, полную народу, — как и привык. Встал перед людьми, перед многотысячной толпой. Только в кузове ни стального сляба, ни красного флага не было. На открытом борту стояла стойка с микрофоном. Пришла эпоха, когда говорить, требовать, открывать глаза, казалось, интереснее, чем строить. «Время колокольчиков», печально воспетое еще одним знаменитым череповчанином, поэтом и рок-музыкантом Александром Башлачевым.
9 апреля 1989 года в Череповце состоялся первый массовый экологический митинг. Он имел серьезный социальный и политический контекст. В воздухе пахло не столько апрелем, весной и Пасхой, а возмущением. И насильственной сменой всего руководства завода.
Однако прежде, чем броситься в пучину конца 80–90-х, в последний раз съездим на нашем грузовичке в прошлое. Чтобы оттуда увидеть, какие отношения сложились между заводом и не только городской, но и пригородной, череповецкой, железнопольской, пошехонской, вологодской средой. Природной средой. В общем — что с экологией?
Зеленые маневры
За сорок лет своего существования, к 1996 году, комбинат стал супергигантом. Увеличил свою мощность с 1,6 миллиона до 12,8 миллиона тонн стали. И хотя он и назывался Университетом Технического Прогресса, хотя здесь были апробированы многие достижения ученых в области науки и техники, Череповец вошел в число наиболее неблагополучных по экологии городов страны.
И в 50-х, и в 60-х годах к проблемам загрязнения городской среды люди — так казалось — относились равнодушно. Жилье строили в непосредственной близости от завода. Как-то так было принято это еще со времен начала промышленной революции во всем мире. Дома рабочих лепились к заводским корпусам, как моллюски к борту плывущего корабля. Завод кормил тысячи семей. Чем больше ты давал стране чугуна, тем обеспеченнее жила твоя семья. О выбросах в окружающую среду не говорили. Первое время жизни завода эти сведения были попросту засекречены. «Лисьи хвосты» — рыжий дым из заводских труб — считались неизбежными. Никто не представлял в полной мере ту реальную опасность, которую несли с собой ветры с дымами и воды комбината. Разговор о создании санитарной зоны радиусом в 5 километров между заводом и жилыми кварталами начался в 1965 году, после решения Минздрава РСФСР и Госстроя РСФСР. Воспользуемся информацией из сборника материалов научно-практической конференции «Северсталь: история и современность» (составитель Б.В. Челноков). Итак.
«В 1965 году Госстрой установил пятикилометровую санитарную зону от доменного и мартеновского цехов — в ней проживало 90 тыс. человек. Но в том же году Минздравом было разрешено —
в нарушение санитарного законодательства — строительство жилья на территории санзоны, опасной для проживания. Так, „в порядке исключения“, при условиях выполнения металлургическим комбинатом необходимых природоохранных мероприятий застраивались 4-, 6- и 7-й микрорайоны, а в 1970 году — микрорайоны 8, 9 и кварталы 27, 30, 35, 37. В 1972-м — микрорайон 5. Однако уже в 1974 году Совет Министров РСФСР издает постановление № 498 от 10.09, где было предусмотрено расселение жителей кварталов 213 и 214, расположенных в санитарной зоне комбината. Площадь сносимого жилья была равна 60 тыс. м²».
Это были качели. Завод в любом случае не мог себе позволить вдруг взять и оторваться от города. Да и за шестьдесят лет не смог этого сделать в полной мере. Смог, однако, изменить свое отношение ко всему вредному в себе.
Можем ли мы с уверенностью сказать, что вот до самого того протестного 1989 года жители Череповца ведать не ведали, что жить рядом с заводом вредно?
Можем сказать так — они об этом не хотели знать. Или не хотели думать. Эльвира Петровна Риммер, историк, старожил и летописец Череповца, упоминала: «Родом я вологодская. Сестра живет там, и меня безмерно раздражало, когда она говорила: „Ой, мы не покупаем ваши череповецкие молочные продукты. Они же загрязненные! У вас там дым, у вас там тяжелые металлы…“ Я думаю, мы этого как будто не замечали. Однажды москвичка — умная и просвещенная женщина — сказала мне: „Зачем вы там живете?“, имея в виду рейтинги загрязненности городов, и я окончательно для себя осознала, что не вижу того, что видят посторонние». Да, так и было. И зафиксированы многочисленные случаи, когда рабочие, переселяемые из санитарной зоны, возмущались тем, что им, получившим квартиры в более далеких от завода и чистых кварталах, придется тратить полчаса или даже 40 минут, чтобы добраться до завода: «Как же так, вы у нас время крадете!»
И все же — возможно, часто и подсознательно — город осознавал себя нечистым. Так, фольклористы, собиравшие свод новых городских страшилок Русского Севера, натыкались на рассказы о «близнецовом феномене», которые горожане передавали друг другу из уст в уста. Официально до новых времен в городе об этом не говорили. Череповецкая близнецовая аномалия — малопонятный и небывало высокий процент близнецов, рождение которых было отмечено в одном городе. Самым главным фактором, по мнению экологов, стало загрязнение окружающий среды (не доказано). Позже об этом писали и в центральной прессе: «И сейчас ни в одном городе не столкнешься с такой, например, ситуацией: в детсадах открыты группы специально для близнецов, в крошечной поликлинике железнодорожников, занимающей всего один этаж хрущевки, работают четыре врача-близнеца, у двоих из них — педиатров — на участке лечатся дети-близнецы» («Комсомольская правда», 1999, 15 декабря).
Так что нельзя сказать, чтобы экологическая тема свалилась на город неожиданно и ниоткуда. Однако и нельзя сказать, что все горожане отчетливо понимали, отчего именно экологическое движение стало драйвером протестных настроений.
И в этой связи стоит продолжить рассказ о нашем в былом «красном» грузовичке, который чуть было не превратился в символ народных волнений 9 апреля 1989 года. К 12 часам дня вся площадь Строителей была запружена народом. Над грузовиком больше не реял красный флаг, но высился лозунг «Хочешь приблизить свой конец — приезжай в Череповец!» Выступающие активисты рисовали мрачные картины жизни горожан — на каждого в год приходилось по 2 тонны пыли, а проект оздоровления Череповца лежит где-то в столах Совета Министров СССР. Все говорили об отравлении воздуха, воды, почвы. Таких смелых речей Череповец не знал никогда. Предлагалось создать партию зеленых с политическим статусом, а руководителей, способствующих отравлению города, отправлять в отставку. И даже поименно называли всех, кого хотелось бы лишить всех званий и постов.
Шествие по городу не было санкционировано властями. И тут в толпе раздались крики: «А разве декабристы в 1825 году спрашивали разрешения? Народ — хозяин в городе, и мы сами проведем шествие!» И потек народ по улицам, скандируя: «Чистый воздух! Долой коксохим!» Возмущенное шествие пришло под окна квартиры директора Липухина, и раздались требования, чтобы тот вышел и поговорил с народом. Жена сообщила, что Юрий Викторович на работе. Кто-то залез на столб, воткнув повыше зеленый флаг прямо перед его окнами.
Перед окнами того самого Юрия Викторовича Липухина, который остался без звезды героя, потому что отказался задуть домну без очистных сооружений! Но тогда представить, что народ и руководство могут находиться в одной лодке, было невозможно. Такое время.
И здесь на авансцену нашего повествования выходит Николай Александрович Архипов. Человек, который стал первым главным экологом в истории ОАО «Северсталь». Сам он смеется на сей счет. Говорит, что попал в жернова реструктуризации, в которых управление природопользования и управление техники безопасности пришлось соединить вместе. «Скрестить ежа и ужа», — говорит Архипов. Но именно такая реструктуризация и позволила в конечном счете решить комбинату тяжелейшие экологические вопросы.
Повторим: советский стиль хозяйствования не предполагал внимания к таким мелочам, как экологическая безопасность. Вечное громогласное «Даешь!» затмевало интересы тех, кто это самое «Даешь!», собственно, должен обеспечивать. Завод, рассчитанный на 3,5 миллиона тонн чугуна в год, строился с примитивными очистными сооружениями, по прямоточной системе, ливневая и производственная канализации находились в одной трубе. И почти вся отработанная вода — на конец 80-х это было 180 миллионов тонн в год — уходила прямиком в Шексну, Ягорбу и Рыбинское водохранилище по десяти точкам сброса. Отчего Ягорба очень быстро превратилась в подобие Гольфстрима —
река никогда не замерзала в черте города. А в этих 180 миллионах было 3 миллиона 600 тысяч тонн нефтепродуктов — 60 железнодорожных цистерн. Ежегодно. В атмосферу при этом выбрасывалось до 260 тысяч тонн взвешенных веществ — пыли, грязи и прочей нечисти.
Архипову выпала суперважная миссия — построить оборотную или возвратную систему водоснабжения. А очистные сооружения привести в соответствие с современными требованиями.
Апрельский митинг стал последней каплей в «прямоточной» водной системе. Дальше откладывать решение вопроса было уже нельзя. Николай Александрович получил от руководства завода карт-бланш на реализацию проекта замкнутого контура. Но прежде, чем приступить к исполнению, надо было убедить «зеленую» сторону. Исторический момент — большая общественная конференция в здании уже бывшего горкома партии, где руководство завода рассказывало общественности о своих планах на ближайшие десять лет. Из зала в голос, не стесняясь, кричали: «Не верим!» Архипов, перекрывая гам и гул недовольных голосов, сказал: «Вы можете меня освистать, оплевать, у кого какая культура поведения. Услышьте одно. Мы исправим положение дел к 1996 году. Если нет, вы будете иметь полное право сказать — вот этого Архипова за вранье посадить! Договорились?»
«Договорились», — сказал город.
Но, кроме технической части, в проекте замкнутой системы присутствовал и человеческий аспект — дисциплинарный. Необходимо было перевоспитать тех руководителей в цехах, которые привыкли жить по старинке, не задумываясь об экологии производства.
— Мне были даны очень широкие полномочия, — рассказывал Николай Александрович. — Я имел полное право на приостановку цеха, если тот или иной руководитель не выполнял требований.
Так, однажды главный эколог остановил даже листопрокатный цех № 1 — за разрыв трубы грязно-оборотного цикла. После остановки авария была устранена буквально за сутки.
Архипов не соврал. Завод научился думать не только об объемах выплавки и производства стали, но и об отношении к окружающей среде и человеку в ней. Завод снова доказал и себе, и всем, что способен к изменениям. Взял новую высоту. Водный контур на заводе, как и было обещано, замкнулся в 1996 году.
Был ли по этому поводу общегородской праздник? Выходили ли демонстрации трудящихся с флагами на площадь Металлургов? Произносились ли пламенные речи? Развевались ли флаги? Нет, нет и нет. Ничего этого не было. Не было и нашего грузовичка, неизменного спутника всех заводских торжеств и свершений на протяжении почти сорока лет. Казалось, что после того шумного «зеленого» митинга его пламенное железное сердце надорвалось. Как струна у первой скрипки в оркестре, исполнявшем симфоническую поэму советского композитора Александра Мосолова «Завод». Казалось, что время железных подвигов и пламенных моторов ушло безвозвратно. И умолкла музыка над Железным Полем.
Но. Мы-то ведь знаем, что время не останавливается, а история продолжается.
Но это уже совсем другая история.
***
У хедлайнера советской Индустриальной эпохи — поэта Владимира Маяковского — есть крылатая фраза, которую помнят все рожденные в СССР. Чуть измененная, она звучит так: «Завод — это рука миллионнопалая». От себя добавим, у железной миллионнопалой руки есть человеческое лицо. И в каждую из эпох, переживаемых заводом, это лицо принадлежит особенному, незаурядному человеку. Человек этот аккумулирует в своем характере все противоречия времени, хитросплетения смыслов, а также жизнь на грани человеческих возможностей и потрясающее умение ставить и решать масштабные нерешаемые задачи.
Мы наткнулись на интересное размышление на эту тему, принадлежащее авторству А.В. Чернова, профессора, доктора филологических наук, директора Гуманитарного института ЧГУ:
«Деятельность Резникова оказалась удивительно адекватной той специфической традиции, которая существовала в Череповце. Это может показаться странным, но тем не менее это так — существовала вполне определенная традиция принятия неожиданных, масштабных, порой парадоксальных решений и, самое главное, последовательного доведения их до логического завершения. Наиболее ярким представителем такой традиции был И.А. Милютин. Он вошел в историю именно как инициатор и реализатор самых неожиданных, казавшихся несбыточными и фантастическими проектов. И, как ни странно, большинство его начинаний оказались не только реальными, но и вполне реализуемыми, более того, жизненно необходимыми, что и было доказано на практике. Это сближает личность Резникова и Милютина, и можно сказать, что Череповец — это такое место, где полностью реализовать себя и внести достойный вклад в историю может только незаурядный человек».
Соглашусь и возьму на себя смелость утверждать, что в истории Череповецкого завода можно говорить о трех отцах-основателях череповецкого почерка, образа и стиля хозяйствования. Первым в этом ряду стоит градоначальник Череповца, купец и промышленник Милютин. Его любовь к Железнопольскому краю и кипучая энергия вывели маленький уездный город за границы старых смыслов, на первую линию будущих промышленных преобразований. Точно такой же бешеной, неуемной, огненно-железной энергией обладал первый из плеяды красных директоров Семен Иосифович Резников. Оба они чрезвычайно близки друг другу по духу как инициаторы и реализаторы самых неожиданных, казавшихся несбыточными, фантастических проектов. Доказано на практике, Милютин и Резников построили тот Череповец, который знает весь мир.
И в 50-х, и в 60-х годах к проблемам загрязнения городской среды люди — так казалось — относились равнодушно. Жилье строили в непосредственной близости от завода. Как-то так было принято это еще со времен начала промышленной революции во всем мире. Дома рабочих лепились к заводским корпусам, как моллюски к борту плывущего корабля. Завод кормил тысячи семей. Чем больше ты давал стране чугуна, тем обеспеченнее жила твоя семья. О выбросах в окружающую среду не говорили. Первое время жизни завода эти сведения были попросту засекречены. «Лисьи хвосты» — рыжий дым из заводских труб — считались неизбежными. Никто не представлял в полной мере ту реальную опасность, которую несли с собой ветры с дымами и воды комбината. Разговор о создании санитарной зоны радиусом в 5 километров между заводом и жилыми кварталами начался в 1965 году, после решения Минздрава РСФСР и Госстроя РСФСР. Воспользуемся информацией из сборника материалов научно-практической конференции «Северсталь: история и современность» (составитель Б.В. Челноков). Итак.
«В 1965 году Госстрой установил пятикилометровую санитарную зону от доменного и мартеновского цехов — в ней проживало 90 тыс. человек. Но в том же году Минздравом было разрешено —
в нарушение санитарного законодательства — строительство жилья на территории санзоны, опасной для проживания. Так, „в порядке исключения“, при условиях выполнения металлургическим комбинатом необходимых природоохранных мероприятий застраивались 4-, 6- и 7-й микрорайоны, а в 1970 году — микрорайоны 8, 9 и кварталы 27, 30, 35, 37. В 1972-м — микрорайон 5. Однако уже в 1974 году Совет Министров РСФСР издает постановление № 498 от 10.09, где было предусмотрено расселение жителей кварталов 213 и 214, расположенных в санитарной зоне комбината. Площадь сносимого жилья была равна 60 тыс. м²».
Это были качели. Завод в любом случае не мог себе позволить вдруг взять и оторваться от города. Да и за шестьдесят лет не смог этого сделать в полной мере. Смог, однако, изменить свое отношение ко всему вредному в себе.
Можем ли мы с уверенностью сказать, что вот до самого того протестного 1989 года жители Череповца ведать не ведали, что жить рядом с заводом вредно?
Можем сказать так — они об этом не хотели знать. Или не хотели думать. Эльвира Петровна Риммер, историк, старожил и летописец Череповца, упоминала: «Родом я вологодская. Сестра живет там, и меня безмерно раздражало, когда она говорила: „Ой, мы не покупаем ваши череповецкие молочные продукты. Они же загрязненные! У вас там дым, у вас там тяжелые металлы…“ Я думаю, мы этого как будто не замечали. Однажды москвичка — умная и просвещенная женщина — сказала мне: „Зачем вы там живете?“, имея в виду рейтинги загрязненности городов, и я окончательно для себя осознала, что не вижу того, что видят посторонние». Да, так и было. И зафиксированы многочисленные случаи, когда рабочие, переселяемые из санитарной зоны, возмущались тем, что им, получившим квартиры в более далеких от завода и чистых кварталах, придется тратить полчаса или даже 40 минут, чтобы добраться до завода: «Как же так, вы у нас время крадете!»
И все же — возможно, часто и подсознательно — город осознавал себя нечистым. Так, фольклористы, собиравшие свод новых городских страшилок Русского Севера, натыкались на рассказы о «близнецовом феномене», которые горожане передавали друг другу из уст в уста. Официально до новых времен в городе об этом не говорили. Череповецкая близнецовая аномалия — малопонятный и небывало высокий процент близнецов, рождение которых было отмечено в одном городе. Самым главным фактором, по мнению экологов, стало загрязнение окружающий среды (не доказано). Позже об этом писали и в центральной прессе: «И сейчас ни в одном городе не столкнешься с такой, например, ситуацией: в детсадах открыты группы специально для близнецов, в крошечной поликлинике железнодорожников, занимающей всего один этаж хрущевки, работают четыре врача-близнеца, у двоих из них — педиатров — на участке лечатся дети-близнецы» («Комсомольская правда», 1999, 15 декабря).
Так что нельзя сказать, чтобы экологическая тема свалилась на город неожиданно и ниоткуда. Однако и нельзя сказать, что все горожане отчетливо понимали, отчего именно экологическое движение стало драйвером протестных настроений.
И в этой связи стоит продолжить рассказ о нашем в былом «красном» грузовичке, который чуть было не превратился в символ народных волнений 9 апреля 1989 года. К 12 часам дня вся площадь Строителей была запружена народом. Над грузовиком больше не реял красный флаг, но высился лозунг «Хочешь приблизить свой конец — приезжай в Череповец!» Выступающие активисты рисовали мрачные картины жизни горожан — на каждого в год приходилось по 2 тонны пыли, а проект оздоровления Череповца лежит где-то в столах Совета Министров СССР. Все говорили об отравлении воздуха, воды, почвы. Таких смелых речей Череповец не знал никогда. Предлагалось создать партию зеленых с политическим статусом, а руководителей, способствующих отравлению города, отправлять в отставку. И даже поименно называли всех, кого хотелось бы лишить всех званий и постов.
Шествие по городу не было санкционировано властями. И тут в толпе раздались крики: «А разве декабристы в 1825 году спрашивали разрешения? Народ — хозяин в городе, и мы сами проведем шествие!» И потек народ по улицам, скандируя: «Чистый воздух! Долой коксохим!» Возмущенное шествие пришло под окна квартиры директора Липухина, и раздались требования, чтобы тот вышел и поговорил с народом. Жена сообщила, что Юрий Викторович на работе. Кто-то залез на столб, воткнув повыше зеленый флаг прямо перед его окнами.
Перед окнами того самого Юрия Викторовича Липухина, который остался без звезды героя, потому что отказался задуть домну без очистных сооружений! Но тогда представить, что народ и руководство могут находиться в одной лодке, было невозможно. Такое время.
И здесь на авансцену нашего повествования выходит Николай Александрович Архипов. Человек, который стал первым главным экологом в истории ОАО «Северсталь». Сам он смеется на сей счет. Говорит, что попал в жернова реструктуризации, в которых управление природопользования и управление техники безопасности пришлось соединить вместе. «Скрестить ежа и ужа», — говорит Архипов. Но именно такая реструктуризация и позволила в конечном счете решить комбинату тяжелейшие экологические вопросы.
Повторим: советский стиль хозяйствования не предполагал внимания к таким мелочам, как экологическая безопасность. Вечное громогласное «Даешь!» затмевало интересы тех, кто это самое «Даешь!», собственно, должен обеспечивать. Завод, рассчитанный на 3,5 миллиона тонн чугуна в год, строился с примитивными очистными сооружениями, по прямоточной системе, ливневая и производственная канализации находились в одной трубе. И почти вся отработанная вода — на конец 80-х это было 180 миллионов тонн в год — уходила прямиком в Шексну, Ягорбу и Рыбинское водохранилище по десяти точкам сброса. Отчего Ягорба очень быстро превратилась в подобие Гольфстрима —
река никогда не замерзала в черте города. А в этих 180 миллионах было 3 миллиона 600 тысяч тонн нефтепродуктов — 60 железнодорожных цистерн. Ежегодно. В атмосферу при этом выбрасывалось до 260 тысяч тонн взвешенных веществ — пыли, грязи и прочей нечисти.
Архипову выпала суперважная миссия — построить оборотную или возвратную систему водоснабжения. А очистные сооружения привести в соответствие с современными требованиями.
Апрельский митинг стал последней каплей в «прямоточной» водной системе. Дальше откладывать решение вопроса было уже нельзя. Николай Александрович получил от руководства завода карт-бланш на реализацию проекта замкнутого контура. Но прежде, чем приступить к исполнению, надо было убедить «зеленую» сторону. Исторический момент — большая общественная конференция в здании уже бывшего горкома партии, где руководство завода рассказывало общественности о своих планах на ближайшие десять лет. Из зала в голос, не стесняясь, кричали: «Не верим!» Архипов, перекрывая гам и гул недовольных голосов, сказал: «Вы можете меня освистать, оплевать, у кого какая культура поведения. Услышьте одно. Мы исправим положение дел к 1996 году. Если нет, вы будете иметь полное право сказать — вот этого Архипова за вранье посадить! Договорились?»
«Договорились», — сказал город.
Но, кроме технической части, в проекте замкнутой системы присутствовал и человеческий аспект — дисциплинарный. Необходимо было перевоспитать тех руководителей в цехах, которые привыкли жить по старинке, не задумываясь об экологии производства.
— Мне были даны очень широкие полномочия, — рассказывал Николай Александрович. — Я имел полное право на приостановку цеха, если тот или иной руководитель не выполнял требований.
Так, однажды главный эколог остановил даже листопрокатный цех № 1 — за разрыв трубы грязно-оборотного цикла. После остановки авария была устранена буквально за сутки.
Архипов не соврал. Завод научился думать не только об объемах выплавки и производства стали, но и об отношении к окружающей среде и человеку в ней. Завод снова доказал и себе, и всем, что способен к изменениям. Взял новую высоту. Водный контур на заводе, как и было обещано, замкнулся в 1996 году.
Был ли по этому поводу общегородской праздник? Выходили ли демонстрации трудящихся с флагами на площадь Металлургов? Произносились ли пламенные речи? Развевались ли флаги? Нет, нет и нет. Ничего этого не было. Не было и нашего грузовичка, неизменного спутника всех заводских торжеств и свершений на протяжении почти сорока лет. Казалось, что после того шумного «зеленого» митинга его пламенное железное сердце надорвалось. Как струна у первой скрипки в оркестре, исполнявшем симфоническую поэму советского композитора Александра Мосолова «Завод». Казалось, что время железных подвигов и пламенных моторов ушло безвозвратно. И умолкла музыка над Железным Полем.
Но. Мы-то ведь знаем, что время не останавливается, а история продолжается.
Но это уже совсем другая история.
***
У хедлайнера советской Индустриальной эпохи — поэта Владимира Маяковского — есть крылатая фраза, которую помнят все рожденные в СССР. Чуть измененная, она звучит так: «Завод — это рука миллионнопалая». От себя добавим, у железной миллионнопалой руки есть человеческое лицо. И в каждую из эпох, переживаемых заводом, это лицо принадлежит особенному, незаурядному человеку. Человек этот аккумулирует в своем характере все противоречия времени, хитросплетения смыслов, а также жизнь на грани человеческих возможностей и потрясающее умение ставить и решать масштабные нерешаемые задачи.
Мы наткнулись на интересное размышление на эту тему, принадлежащее авторству А.В. Чернова, профессора, доктора филологических наук, директора Гуманитарного института ЧГУ:
«Деятельность Резникова оказалась удивительно адекватной той специфической традиции, которая существовала в Череповце. Это может показаться странным, но тем не менее это так — существовала вполне определенная традиция принятия неожиданных, масштабных, порой парадоксальных решений и, самое главное, последовательного доведения их до логического завершения. Наиболее ярким представителем такой традиции был И.А. Милютин. Он вошел в историю именно как инициатор и реализатор самых неожиданных, казавшихся несбыточными и фантастическими проектов. И, как ни странно, большинство его начинаний оказались не только реальными, но и вполне реализуемыми, более того, жизненно необходимыми, что и было доказано на практике. Это сближает личность Резникова и Милютина, и можно сказать, что Череповец — это такое место, где полностью реализовать себя и внести достойный вклад в историю может только незаурядный человек».
Соглашусь и возьму на себя смелость утверждать, что в истории Череповецкого завода можно говорить о трех отцах-основателях череповецкого почерка, образа и стиля хозяйствования. Первым в этом ряду стоит градоначальник Череповца, купец и промышленник Милютин. Его любовь к Железнопольскому краю и кипучая энергия вывели маленький уездный город за границы старых смыслов, на первую линию будущих промышленных преобразований. Точно такой же бешеной, неуемной, огненно-железной энергией обладал первый из плеяды красных директоров Семен Иосифович Резников. Оба они чрезвычайно близки друг другу по духу как инициаторы и реализаторы самых неожиданных, казавшихся несбыточными, фантастических проектов. Доказано на практике, Милютин и Резников построили тот Череповец, который знает весь мир.
Третий человек, равный им, — Алексей Мордашов. Его история еще в процессе.
²⁸«„Северсталь“: история и современность», 2002 г., с. 3. (Составитель Б.В. Челноков).
Михаил Григорьевич Ананьевский,
директор завода в 1973–1981 гг.,
лауреат Государственной и Ленинской премий, в частности за создание принципиально новой системы станов для прокатки профилей высокой точности²⁹:
лауреат Государственной и Ленинской премий, в частности за создание принципиально новой системы станов для прокатки профилей высокой точности²⁹:
— Считаю, что мне очень повезло: так сложилось, что я по карьерной лестнице шел-шел и дошел до поста директора Череповецкого металлургического комбината. Это были самые светлые для меня годы. Такого объема интересных работ, как на нашем заводе, тогда не было ни у одного из директоров заводов в СССР. Потому что мы строили и эксплуатировали. Все остальные строились в гораздо меньшем объеме, чем мы. Мы-то с нуля начинали и дошли до производства стали больше двенадцати миллионов тонн, проката — больше девяти миллионов тонн… В период моего руководства было принято решение о строительстве комплекса доменной печи № 5, были заложены фундаменты Дворца металлургов, выросли сотни домов, несколько школ и детских садов. Закончено строительство моста через Шексну, что дало возможность Череповцу шагнуть на левый берег реки.
Все это происходило на моих глазах. Мне повезло встречаться с большим количеством министров, академиков, представителей разных комитетов. Череповец был самым современным по технологиям и составу оборудования на металлургических предприятиях. Поэтому всем московским руководителям хотелось побывать в нашем городе. Все знаменитые артисты стремились в Череповец, чтобы выступить перед трудящимися.
Все это происходило на моих глазах. Мне повезло встречаться с большим количеством министров, академиков, представителей разных комитетов. Череповец был самым современным по технологиям и составу оборудования на металлургических предприятиях. Поэтому всем московским руководителям хотелось побывать в нашем городе. Все знаменитые артисты стремились в Череповец, чтобы выступить перед трудящимися.
Михаил Степанович Табаков,
начальник агломерационного производства, ныне председатель Совета ветеранов ПАО «Северсталь»,
«Человек года» в сфере общественной
деятельности в 2018 году:
«Человек года» в сфере общественной
деятельности в 2018 году:
— Я родился в Челябинской области, но большую часть жизни прожил в Череповце. На Череповецком металлургическом комбинате проработал 33 года.
Попал сюда по распределению, здесь проходил преддипломную практику, хотя до этого мне довелось поработать и в других городах. Череповец мне понравился тем, что расположен на берегу судоходной реки, понравились люди: спокойные, доброжелательные, трудолюбивые.
Молодым специалистом в 1977 году я пришел в агломерационный цех. Два года осваивал разные рабочие профессии, подменял мастеров, начальников смен, и только потом меня назначили мастером. Подобный принцип адаптации молодого специалиста на крупном металлургическом производстве дает багаж знаний и опыта. На мой взгляд, руководитель, который прошел путь с низов, прекрасно ориентируется во всех тонкостях и специфике производственного процесса. Как говорится, на мякине такого не проведешь. Кроме того, мне повезло с первым моим руководителем, начальником первой агломерационной фабрики Виктором Ивановичем Смирновым. Человек необычайно ответственный, трудолюбивый, порядочный. Виктор Иванович научил меня главному — отдавать производству все свои силы, вкладывать душу, на первый план ставить производство. Отсюда и принцип, которого я стараюсь всегда придерживаться: если пообещал — сделай. Когда таким образом относишься к работе, понимаешь, если говорить словами песни, почему нет ничего красивее, чем «красота горящего металла». Вообще, понятие «металлург» для меня емкое, серьезное.
В дни юбилеев всегда вспоминаешь и хорошие времена, и сложные. Помню, в конце 70-х — начале 80-х, когда в агломерационном производстве шла масштабная реконструкция, нам помогал весь завод. Потряхивало от первых рабочих забастовок в 1983 году, вторая волна прошла в 1992 году — когда руководителей выбирали демократическим путем. Но работникам агломерационного производства не привыкать к трудностям, ведь мы являемся первыми в производстве черного металла.
У нас богатая история, крепкие традиции, сильные коллективы. И этого мы добились благодаря непрерывной связи поколений, профессиональному мастерству работников производства. Я уверен, все трудности преодолимы, потому что мы единая команда — как в работе, так и в других полезных делах.
Попал сюда по распределению, здесь проходил преддипломную практику, хотя до этого мне довелось поработать и в других городах. Череповец мне понравился тем, что расположен на берегу судоходной реки, понравились люди: спокойные, доброжелательные, трудолюбивые.
Молодым специалистом в 1977 году я пришел в агломерационный цех. Два года осваивал разные рабочие профессии, подменял мастеров, начальников смен, и только потом меня назначили мастером. Подобный принцип адаптации молодого специалиста на крупном металлургическом производстве дает багаж знаний и опыта. На мой взгляд, руководитель, который прошел путь с низов, прекрасно ориентируется во всех тонкостях и специфике производственного процесса. Как говорится, на мякине такого не проведешь. Кроме того, мне повезло с первым моим руководителем, начальником первой агломерационной фабрики Виктором Ивановичем Смирновым. Человек необычайно ответственный, трудолюбивый, порядочный. Виктор Иванович научил меня главному — отдавать производству все свои силы, вкладывать душу, на первый план ставить производство. Отсюда и принцип, которого я стараюсь всегда придерживаться: если пообещал — сделай. Когда таким образом относишься к работе, понимаешь, если говорить словами песни, почему нет ничего красивее, чем «красота горящего металла». Вообще, понятие «металлург» для меня емкое, серьезное.
В дни юбилеев всегда вспоминаешь и хорошие времена, и сложные. Помню, в конце 70-х — начале 80-х, когда в агломерационном производстве шла масштабная реконструкция, нам помогал весь завод. Потряхивало от первых рабочих забастовок в 1983 году, вторая волна прошла в 1992 году — когда руководителей выбирали демократическим путем. Но работникам агломерационного производства не привыкать к трудностям, ведь мы являемся первыми в производстве черного металла.
У нас богатая история, крепкие традиции, сильные коллективы. И этого мы добились благодаря непрерывной связи поколений, профессиональному мастерству работников производства. Я уверен, все трудности преодолимы, потому что мы единая команда — как в работе, так и в других полезных делах.
Георгий Егорович Шевцов,
пришел на завод в 1969 году
сортировщиком металла в сортопрокатный цех, с 1990 по 1998 год занимал позицию директора социально-бытового комплекса ЧерМК,
депутат четвертого и пятого созывов
Государственной Думы, с 2011 по 2016 год — председатель Законодательного Собрания Вологодской области, почетный гражданин Череповца:
сортировщиком металла в сортопрокатный цех, с 1990 по 1998 год занимал позицию директора социально-бытового комплекса ЧерМК,
депутат четвертого и пятого созывов
Государственной Думы, с 2011 по 2016 год — председатель Законодательного Собрания Вологодской области, почетный гражданин Череповца:
— Конечно, мы очень скоро пришли к мысли о необходимости организации собственного пояса продовольственной безопасности. У нас имелось свое подсобное хозяйство — совхоз «Октябрьский». Там мы построили мясоперерабатывающий цех, забивали скотину и обеспечивали мясом работников. Чуть позже мы купили совхоз «Земледелец», на чьих землях начали растить собственный картофель. А семенной материал привозили из Финляндии. Остро стоял вопрос хранения. В наших допотопных кладовых картошка сгнивала стремительно. Нам приходилось людей снимать с производства и бросать их на сортировку картофеля. Сами, наверное, помните эти советские авралы на овощехранилищах. Капуста и картофель при нерациональном хранении запах издают незабываемый. Построили суперхранилище с кондиционерами. А чтобы всю эту историю с борьбой за еду сделать более понятной и человеческой, в каждой из наших 50 столовых при входе мы повесили фотографии поваров сегодняшней смены и контактные телефоны заведующих, которые несли персональную ответственность за качество борщей и котлет.
Николай Васильевич Тихомиров,
с 1996-го по декабрь 2001 года —
директор по кадрам ОАО «Северсталь»,
с 2001-го по декабрь 2011 года — председатель Законодательного Собрания Вологодской области,
с 2012 по 2019 год — член Совета Федерации от исполнительной власти Вологодской области:
директор по кадрам ОАО «Северсталь»,
с 2001-го по декабрь 2011 года — председатель Законодательного Собрания Вологодской области,
с 2012 по 2019 год — член Совета Федерации от исполнительной власти Вологодской области:
— К началу девяностых мы реально каждый день думали, что завод будет «есть» завтра, на чем работать. Точно так же и люди заводские в своих семьях жили — день бы простоять, семью накормить.
И вот в эту жизнь «нам бы день простоять и ночь продержаться» врывается свежий ветер. Алексей Александрович, несмотря на все трудности, посылает нас, всех директоров, на металлургический завод в город Айзенхюттенштадт, который расположен на территории бывшей ГДР. Посмотреть, как предприятие после объединения Германии освоилось в рыночной экономике. Потом Мордашов протащил нас по всем основным металлургическим центрам Западной Германии, и мы «срисовывали», как они работают, — каждый по своему направлению. Я, естественно, по кадровому вопросу.
Помню, в то время экономисты знаменитые любили говорить: «Достаточно дать человеку хорошую заработную плату, и больше ничего не надо — ни социалки, ни медицины заводской и уж тем более соревнований каких-то там. Человек сам себя всем обеспечит и сам выберет, как ему комфортнее работать и потреблять. Любовь придумали гусары, чтобы денег не платить». Оказалось — нет.
Я был уверен, что трудовое соперничество между трудовыми коллективами и моральное стимулирование необходимы. И любовь важна. Когда я пришел с этим предложением к Алексею Александровичу, он ответил: «А почему нет? Давайте. Не деньгами одними, как говорится». Все, через несколько дней я положил ему на стол Положение о трудовом соперничестве. И когда мы подвели первые итоги и собрали победителей, вручили по цветочку (была еще небольшая денежная премия), я при награждении жал им руки и видел в их глазах слезы. Да, наверное, и в моих они были.
И вот в эту жизнь «нам бы день простоять и ночь продержаться» врывается свежий ветер. Алексей Александрович, несмотря на все трудности, посылает нас, всех директоров, на металлургический завод в город Айзенхюттенштадт, который расположен на территории бывшей ГДР. Посмотреть, как предприятие после объединения Германии освоилось в рыночной экономике. Потом Мордашов протащил нас по всем основным металлургическим центрам Западной Германии, и мы «срисовывали», как они работают, — каждый по своему направлению. Я, естественно, по кадровому вопросу.
Помню, в то время экономисты знаменитые любили говорить: «Достаточно дать человеку хорошую заработную плату, и больше ничего не надо — ни социалки, ни медицины заводской и уж тем более соревнований каких-то там. Человек сам себя всем обеспечит и сам выберет, как ему комфортнее работать и потреблять. Любовь придумали гусары, чтобы денег не платить». Оказалось — нет.
Я был уверен, что трудовое соперничество между трудовыми коллективами и моральное стимулирование необходимы. И любовь важна. Когда я пришел с этим предложением к Алексею Александровичу, он ответил: «А почему нет? Давайте. Не деньгами одними, как говорится». Все, через несколько дней я положил ему на стол Положение о трудовом соперничестве. И когда мы подвели первые итоги и собрали победителей, вручили по цветочку (была еще небольшая денежная премия), я при награждении жал им руки и видел в их глазах слезы. Да, наверное, и в моих они были.
²⁹Из интервью интернет-изданию «Кремлевский холм» по поводу 110-летия со дня рождения А.С. Дрыгина — советского государственного и партийного деятеля, первого секретаря Вологодского обкома КПСС.
³⁰Из интервью газете «Речь» по поводу 55-летия Череповецкого металлургического завода. Череповец. 17 июня 2010 года.
³⁰Из интервью газете «Речь» по поводу 55-летия Череповецкого металлургического завода. Череповец. 17 июня 2010 года.
