Все первые годы своего существования Завод как будто не верил, что сможет воплотиться, уж слишком много трудностей встречал на пути. Как будто все еще решал — быть ему или не быть. А если быть — то где? Но самое интересное, что он, Завод, по большому счету уже существовал и никакое другое место, кроме Череповца, ему, скорее всего, и не подошло бы. И знаете почему? Простой ответ — необходимость снабжения голодного до металла Северо-Запада страны по логистическим артериям, которые пересекались именно здесь. Но ответ сложнее, чем кажется на первый взгляд…

21 сентября 1940 года в советской газете «Индустрия» было напечатано сообщение, в котором объявлялось о том, что Государственный институт проектирования металлургических заводов (Гипромез) приступил к составлению проекта нового металлургического завода, который намечено построить в г. Череповце. Это была редкая заметка в открытой печати о будущем череповецком заводе до его ввода в строй в 1955 году. Но и она не осталась незамеченной. В главную газету страны «Правду» инженер из г. Бреста А.С. Бирилло прислал письмо, названное «Недомыслие или прожектерство?». Это письмо было найдено в одном из центральных архивов известным историком Череповца Б.В. Челноковым².

Вот главная цитата из него.

Каждого сведущего человека, желающего своей Родине процветания, это сообщение глубоко опечалило. Так как оно показало, что в нашей стране не перевелись беззастенчивые прожектеры, пренебрегающие интересами народного хозяйства. Можно простить автору любой проект, фантастический в настоящих условиях, но нельзя прощать подобных перлов фантазии, как постройка Череповецкого металлургического завода, доставка угля и руды к которому будет настолько дорогой, что завод станет тяжелой обузой для народного хозяйства

Письмо Бирилло звало к дискуссии. Но никакого публичного обсуждения инициировано не было: политически грамотные сотрудники газеты «Правда» решили не нагнетать. Это не значит, конечно, что вопрос, быть или не быть заводу именно в Череповце, не обсуждался. Еще как обсуждался!

Ленинграду требовалось наличие большого и близкого металла, и это сомнений не вызывало. То, что любой северный завод будет стоить дороже любого завода, построенного на юге или Урале, тоже было всем понятно. И как разрешить подобное противоречие? Важно разобраться в нюансах.

В середине 30-х годов на Севере и Северо-Западе страны были совершены два важных геологических открытия. Первое — месторождение железистых руд на Кольском полуострове, второе — месторождение коксующегося угля в Печорском бассейне. Оба месторождения были еще недообследованы, судить о составе-качестве угля и количестве железа в руде было затруднительно. К тому же уголь и металл оказались разнесены друг от друга на 3000 км. Но это были наши, северные, 3000 км, и думать, что советский народ не справится с километрами, — абсурд. А перспектива выглядела очень заманчивой. Считалось, что таким образом закладывается индустриальный треугольник Кольский полуостров — Воркута — и… тут пока стоял большой знак вопроса.

Было принято думать, что завод должен «сидеть» либо на угле (У), либо на руде (Р). И само предположение группы экспертов под руководством академика И.П. Бардина, что можно выстроить завод на полпути между У и Р, но относительно близко к получателю, уже было откровенным новаторством.

И новаторством довольно дерзким. Логистические расходы в северном металле по расчетам достигали от 30 до 40 % стоимости. Вряд ли какой еще завод в СССР получил такой раскаленный градус дискуссии между учеными, чиновниками, технократами, строителями, сотрудниками НКВД. И все вокруг выбора центра новой металлургической базы. Цепочка городов-претендентов растянулась на те самые 3000 км. Анненский мост, Архангельск, Беломорск, Вологда, Воркута, Кандалакша, Котлас, Лодейное Поле, Петрозаводск, Плесецк, Свирь, Сорока, Череповец.

Однако первые станут последними, а последние — первыми. Решение было принято на самом высоком уровне — заводу быть в Череповце. И хотя в пользу этого решения твердо говорили рынки и логистика сбыта, экономика все еще оставалась под вопросом.

Поэтому строительство на первых порах получило статус секретного. По хозяйственному обычаю тех лет дело это было отдано под руководство товарища Берии. В соответствии с постановлениями Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) от 15 июля 1940 года и СНК СССР от 11 мая 1941 года строительство металлургического завода и горнорудных предприятий возлагалось на НКВД СССР.

Первый год стройки завода давался непросто и принес немало проблем тем, кто пытался ее претворить в жизнь. Первым из таких героев можно считать товарища Кузякина. Полный «титул»: уполномоченный Народного комиссариата черной металлургии СССР, выпускник Всесоюзной промышленной академии, зам. начальника строительства Златоустовского металлургического завода Николай Петрович Кузякин.

Наркомат требует от Кузякина привычного народно-хозяйственного подвига — разворота действий, усиления работ, обеспечения форсированного развития и подтягивания тылов. Однако на деле уполномоченный очень быстро становится похож не на красного директора, а на челнока-снабженца, который курсирует между Мурманском, Ленинградом, Москвой и Вологдой, выбивая финансы, бесконечно согласовывая документы на отчуждение колхозных земель, выписывая лесоматериалы, кирпич и строительную технику в виде лопат. Стройка — дело небыстрое. А Кузякину страшно не везет в историческом контексте. Дело, на которое его бросили и уполномочили, движется медленнее, чем события в стране и на ее границах. Временной смерч 1940 года уже закручивается вокруг незримой оси эпохи. И неудивительно, что над Кузякиным начинают сгущаться грозовые тучи. Нарком черной металлургии Тевосян интересуется у Гипромеза, что там с проектом по ЧерМЗ? Сорваны сроки, отвечает Гипромез. Нет данных по промышленным испытаниям руды. Проще говоря, неизвестно, подходит ли эта новооткрытая карельская руда для производства чугуна или нет. И Кузякин получает из Москвы телеграмму с указанием немедленно выехать в Карелию на ст. Оленья и «личным участием обеспечить сбор и отгрузку 2000 тонн руды в Москву».

Тут начинается кино про Павку Корчагина. Николай Петрович отправляется в командировку на ст. Оленья, где пока нет ничего, кроме ж/д путей, полустанка и строящегося лагеря. Вместе с заключенными он рубит просеки, взрывает скальные породы, роет шурфы и канавы и шлет докладные записки и письма в Москву. Успехов нет, есть крайняя нужда буквально во всем. Он просит в срочном порядке отправить на рудник спецсталь для бурильных станков. На дворе зима 40-го года.

Кузякин шлет в Москву телеграмму: «Если мы не возьмем пробы сейчас, то в течение всего лета просто невозможно будет сделать это из-за отсутствия дорог. Прошу принять самые энергичные меры. С комприветом, Кузякин».

Спецсталь не присылают, вместо этого уполномоченного комиссара снимают с должности по результатам доклада некоего проверяющего из наркомата. Проверяющий считает, что Николай Петрович не справился с масштабами стройки. Задание Тевосяна по отправке 2000 тонн руды тоже так и осталось невыполненным. 13 мая 1941 года Кузякин распрощался с сотрудниками, уехал в Москву за новым назначением и... исчез. Его следов ни один настойчивый архивист так и не нашел до сих пор.

Вслед первому уполномоченному приезжает второй. Директором номер два несуществующего еще завода становится Александр Иванович Мурзов.

Спецсталь не присылают, вместо этого уполномоченного комиссара снимают с должности по результатам доклада некоего проверяющего из наркомата. Проверяющий считает, что Николай Петрович не справился с масштабами стройки. Задание Тевосяна по отправке 2000 тонн руды тоже так и осталось невыполненным. 13 мая 1941 года Кузякин распрощался с сотрудниками, уехал в Москву за новым назначением и... исчез. Его следов ни один настойчивый архивист так и не нашел до сих пор.

Мурзову 34 года. За его плечами опыт работы начальником рельсо-балочного цеха на Кузнецком металлургическом заводе, в 1932 году он возглавлял комсомольскую бригаду, которая прокатала первые произведенные в советской Сибири железнодорожные рельсы. Позже он успел потрудиться председателем городского партийного комитета городов Киселевска и Сталинска. Мурзов вступает в должность директора строящегося завода поздней весной 1941 года.

Опыт партийной работы Мурзову в Череповце пригодился. Он учредил ежедневные оперативки и требовал ежесуточных отчетов о проделанной работе. Результат не замедлил явиться. Появились несколько каркасных и рубленых бараков, механическая мастерская, баня, пекарня, столовая, лесозавод и гараж на 25 машин. Удалось выбить фонды на грузовики, тракторы, мотовозы, лебедки, канавокопатели. Промышленная площадка наконец ожила. Но Гипромез продолжал тормозить. После двухмесячного отставания против намеченного правительством графика Мурзов отправляется в Ленинград.

Гипромез гордился заданием проектировать ЧерМЗ. Почему? Потому что Магнитку и Кузнецк проектировали иностранные специалисты. Череповец же был поручен советским инженерам. Завод на Шексне был первым и на тот момент единственным крупным предприятием в Советском Союзе, который собирались строить только собственными силами, без зарубежных фирм и концессий. Причина очевидна: война все ближе к границам. ЧерМЗ должен стать частью стального пояса безопасности страны.

Проектанты подготовили несколько вариантов. Мурзов высказывался за возведение самых крупных доменных печей объемом в 1300 куб. м. Такие были только в Мариуполе, Запорожье и Кривом Роге. Гипромезовцы же боялись гигантомании, потому что так и не получили от Геокома данных по запасам оленегорских и енских руд. А без качественных их характеристик как выбрать правильную схему обогащения и понять, какие домны будут эффективны? Для промышленных испытаний нужны образцы. И Александр Иванович со станции Оленья отправляется на рудник, чтобы вывезти партию руды, которую Кузякин так и не вывез. Кино про Павку Корчагина «Как закалялась сталь 2.0».

От станции до месторождения пути не было. 100 тысяч зэков только начинали тянуть к руднику ветку. Мурзов при встрече с Б.В. Челноковым в 1989 году рассказывал: «Мы раздобыли полуторки и лошадей. Дали нам и несколько десятков зэков с охраной. Утром следующего дня очистили от снега площадку, пробурили скважину, заложили взрывчатку, а потом смастерили волокуши и набросали туда куски породы, прицепили к полуторкам — и на станцию. И так несколько рейсов. В конце концов первая партия 2000 тонн руды была загружена в вагоны».

Вагоны ушли со станции Оленья 21 июня 1941 года. И исчезли. Они так и не пришли на станцию назначения — Гороблагодатскую фабрику. А в августе 1941 года Мурзов подписал последний документ с оттиском печати: «СССР. Народный комиссариат черной металлургии. Управление строительства Череповецкого металлургического комбината».

То был акт передачи имущества Управления горисполкому. Чем же разбогател город Ч.? Гужевым транспортом в количестве 1 шт. А также 12 столами, 25 стульями, 4 канцелярскими шкафами, 2 арифмометрами и одной пишущей машинкой. «Дирекция свою деятельность закончила тчк баланс выслан тчк» — это была последняя телеграмма, которую отправил в комиссариат уполномоченный Мурзов.

Так Завод не случился во второй раз.

— Это какая-то неправильная история! — воскликнет на этом месте Череповецкий Завод, в изумлении оглядываясь на собственную историю. — Меня не могло не быть. Несмотря на всю вашу экономическую логику и все сложности первого года стройки. Дело в том, что я уже был! Именно там, на том самом месте, где вы видите нелогичность и прорывы и списываете все на какие-то временные смерчи. Вы просто не видите дальше своего носа. И я вам это сейчас докажу. С комприветом.

Железное Поле — из глубины веков

— В этой земле течет железная кровь. Все дело в этом, — продолжает Череповецкий Завод и протягивает нам подшивку заводской многотиражки «Череповецкий металлург».

Номера этой газеты хранятся в Музее металлургии «Северстали» до сих пор. Не «Правда», конечно, и не «Советская индустрия», но по части заводской атмосферы ближе и точнее документа не найти.

«Череповецкий металлург» выходил три раза в неделю. В июльской подшивке за 1972 год 11 июля обнаружилось нечто совершенно неожиданное. В списке более чем пятидесяти передовиков производства, признанных достойными Доски почета как лучшие работники первого полугодия 1972 года с лучшими показателями на своих участках, значился человек по фамилии Робинзон-Крузо. Лев Павлович, инженер ЦЛАМ. Черным по белому.

Что за бред? Какой Робинзон? Какой Крузо? Мы в Советском Союзе и через десять дней будем отмечать 15-й День металлурга! Даниэль Дефо, английский просвещенец, посылал нам привет из глубины веков со своего Туманного Альбиона? Инженер лаборатории автоматизации и механизации имел шотландские корни? Или это была ошибка выпускающего редактора? Ничего подобного! Лев Павлович Робинзон-Крузо, инженер центральной лаборатории автоматизации и механизации, действительно существовал, трудился на заводе, ходил в передовиках, отмечался руководством и своими рацпредложениями сэкономил стране более 17 миллионов советских рублей. История его фамилии тянет на еще один роман Дефо, который английский автор не написал в силу обстоятельств непреодолимой силы. А мы процитируем документ, по своей силе не уступающий заморской литературе.

В свое время в местной районной печати, а мы доверяем череповецкому печатному слову, сообщалось, что на чердаке одного из сельских домов была найдена старинная книга «Живучесть корабля», на форзаце сохранилась дарственная надпись «За спасение мне жизни во время кораблекрушения на океане и на память о совместном пребывании на необитаемом острове бывшему моему слуге, крепостному села Малые Калинники Федору Николаевичу Фокину. За что был отправлен мною в армию с документами на имя Робинзона-Крузо».

Отправлен в армию. Свободным человеком. Робинзоном Крузо. Честь по чести.

В этом есть что-то символичное. Герой Дэфо имел все признаки передовика-стахановца своего времени. Но дело даже не в этом. Будем считать эту историю увертюрой к появлению другого героя — выдающегося черепанина Милютина Ивана Андреевича. Мы специально опустим сейчас все подробности полувекового милютинского правления в должности городского головы города Череповца — кроме одной.

Милютин — это Робинзон Крузо шекснинского розлива. Он с шестнадцати лет осваивал свой собственный «необитаемый» остров. Он строил Череповец, развивал Череповец и обживал Череповец с упорством и энергией, достойной первооткрывателей эпохи Просвещения и героев промышленной революции.

Мариинскую водную систему он называл внутренним русским Панамским каналом. Давая понять, какое значение играет эта «дорога жизни» в жизни его родного северного края и страны в целом.

Милютин жил в доме над Шексной, его корабли и пароходы ходили по всем основным водным артериям Русского Севера, размах его коммерческих интересов простирался от Каспийского моря до Санкт-Петербурга и дальше. И это был человек такого характера, о котором и 50, и 100 лет спустя будут говорить — череповецкий почерк. Вот он, пример почерка. В 1866 году на рейде в Кронштадте под Санкт-Петербургом встала эскадра военных кораблей САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты). Командующий эскадрой капитан Фокс имел целью посещения столицы Российской Империи исполнение необычного поручения своего президента — передать лично и от лица народа САСШ благодарность императору Александру Второму. За поддержку, оказанную в войне Севера против Юга. А также выразить сочувствие и радость по поводу счастливого избавления российского императора от смерти после покушения народовольцев.

Все формальности соблюдены, обязательства исполнены, эскадра уже готовилась к отплытию восвояси, прощальный вечер на рейде. И вдруг капитану докладывают, что к нему на флагман по штормтрапу лезет какая-то депутация. Пять бородачей с невнятными намерениями. Господин Фокс встречает бородачей со сдержанным любопытством.

Впрочем, в любом авантюристе житель Нового Света мог бы узреть и себя. А бородачи, выстроившись полукругом, вручают американскому флотоводцу... подарок. Хлеб собственного производства. Старинный рецепт, как уверяют, на чудо-капусте, от которой он очень долго не черствеет. И кто был предводителем этой наглой бородатой компашки? Череповецкий купец Милютин Иван Андреевич.

Чего добивался предприимчивый купец, беря на абордаж американский фрегат? А вот чего. На следующее утро хитроумный Иван Андреевич отправляет телеграмму в канцелярию новгородского губернатора Э.В. Лерхе: «Уполномоченные от череповецкого городского общества из находящихся в Санкт-Петербурге сограждан преподнесли в городе Кронштадте американскому посольству при отплытии в Америку череповецкий хлеб. В ответ г. Фокс с товарищами вручил на память городу американский флаг и свою карточку». Текст телеграммы немедленно попал в газеты. Новгородские губернские новости тотчас откликнулись комментарием: «Г. Череповец в лице своих представителей получил драгоценный залог тесной дружбы... Городу Череповцу выпала завидная доля, которой позавидуют все другие города русские»…

Расчет Милютина оказался верен. Череповецкие негоцианты надолго оказались в центре внимания государя и прессы. Со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и финансовыми. Отличная PR-акция, как сказали бы сегодня.

Интересно, как долго плыл череповецкий хлеб на капустной закваске и в капустном листе по Атлантическому океану? Был ли немедленно съеден или выброшен, или капитан Фокс решил привезти его домой поделиться с близкими? Нам это неизвестно. Но мы точно знаем, что череповецкий хлеб вырос на земле, внутри которой течет железная кровь. И это не фигура речи. Хлеб и чугун на языке череповчан имеют один и тот же смысловой корень. В местных озерах, болотах и реках на корнях растений испокон веков образовывалась кричная руда, которую добывали для производства железа. В количествах, сопоставимых с выращенной пшеницей. Одно без другого здесь не существовало. Где железо, там и хлеб, а где хлеб, там и железо. И местные хлебопашцы всегда были и железоделателями. Отсюда и топоним местности — Железное Поле. Пространство «от Устюжны до Уломы и Череповеси до Тырпиц и Белозерска».

Череповецкий завод считают новым словом в промышленности, но не потому, что он «сидел» на угле или руде, и даже не потому, что был близок к получателю. А потому, что здесь находилось самое драгоценное из возможных месторождений. Место рождения людей с железоделательным характером и почерком.

Череповецкий почерк узнать легко. Когда его открываешь в «письменах» — событиях прошлых лет, — поражаешься одновременно и разнообразию, и глубине, и какой-то острой, затейливой незатейливости, свойственной русскому ремесленнику, уроженцу Железного Поля. Вот, например, еще одна история — про роль уломских гвоздей в развитии английской корабельной промышленности. Ее напишет еще один выдающийся негоциант середины XIX века — Филипп Носырин. Английские купцы, покупая у него гвозди, спрашивали о размерах фабрики «Улома». Они были уверены, что это огромное предприятие, поскольку снабжало гвоздями всю Англию. «Немаленькое», — усмехался Носырин. И описывал фабрику: кузница допотопного вида, крыта дерном, четыре аршина в длину и столько же в ширину... В углу — горн с мехами, перед ним гвоздарная наковальня. Рабочих в ней кузнец и молотобоец — подросток двенадцати лет. И всё! Англичане не верили, качали головами, пыхтели трубками — смеялся над ними русский купец. А Носырин говорил правду. Фабрикация гвоздей проводилась самым примитивным, ручным, кустарным способом. Но она давала до миллиона пудов в год прекрасных, доброкачественных уломских гвоздей, на которых английский флот и завоевывал Англии титул королевы морей.

И если бы только одна Улома. Есть описания Липенского, Вахновского, Андогского, Ольховского, Даргунского, Ваучского, Самосорского, Мороцкого железоделательных заводов. А если еще раньше брать, то железный промысел жил в Смердячье, Луковце, Дудровке, Попадьине, Клопузове, Пустышке, Песье, Чаеве, Левушкине, Глинах. Это имена металлургических деревень только одного Череповецкого уезда.

Перед нами по-вологодски кружевная, писаная и при этом прочно забытая, словно уломскими и прочими гвоздями забитая, северными метелями стертая из общенародной памяти история Железного Поля. Если взглянуть на него с высоты времени и птичьего полета, то несколько веков подряд это место было похоже на горизонтально выстроенный, распластанный по берегам болот и небольших рек один огромный металлургический завод с сотнями «цехов», а точнее, крестьянских домниц и кузниц.

В первой половине XIX века железнопольское ремесленное производство конкурировало на всероссийском рынке с промышленной сталью. «Уломский уклад» находил широкий спрос у кузнецов. Округа ближняя и дальняя, от Осташкова и Ржева до Калязина и Ярославля, закупала железнопольскую сталь большими партиями, и ковали из нее всевозможные предметы для нужд народного хозяйства: косы, серпы, ножницы, гвозди, шпонки, закрепы для каменных построек, костыли для шпал, машинки для нарезки пил и проч. А вот архивная картинка — «в 1850 году купец Красильников и помещик Кудрявый открыли на реке Ягорбе в окрестностях Череповца железоделательный завод, на котором справляли огненную работу семнадцать крепостных. Если верить молве, на Заводе Красильникова — Кудрявого набрали самых искусных мастеров, каких только на Железном Поле можно сыскать».

И если бы только хваткие купцы да кудрявые помещики, но сама империя точно знала цену своему Железному Полю. Признание, как водится, было вынужденным и связано с острой нуждой в оружии. В первую очередь с артиллерийскими пушечными ядрами. Отсутствие в должном количестве чугуния сказалось в первое же лето Северной войны, в 1701 году, когда русские войска под предводительством Петра I потерпели поражение под Нарвой. Из-под этой Нарвы менеджеры государства Российского вынесли два урока — нужен флот, нужна артиллерия. И то и другое требовало невероятно много металла. И где его брать, милостивые государи? И не через 10 лет, а завтра?

Вот тут и вспомнил царь про северные болота с клюквой и брусникой. И велел заложить заводы Ижинский у Устюжны и Тырпецкий на реке Шогде, а по соседству, в селе Архангельском, оборудовать литейные цеха. Строительством этих казенных заводов ведал главный начальник Адмиралтейского приказа Федор Михайлович Апраксин. И в отличие от Кузякина и Мурзова этот имперский директор в чине генерал-адмирала докладывал государю уже на следующий год, в августе 1702-го, об исполнении государева повеления. «На Устюжне... железные заводы совершены и две домны задули и льют на флот непрестанно пушечные ядра... И другие заводы сего лета, на которых стояли 4 домны, чаять (надеяться), совершатся».

Кроме ядер, апраксинские заводы давали армии пушки, пищали, мушкеты, фузеи, бомбы и ручные гранаты. По архивным данным, в 1701 году в Устюжне насчитывалось более 500 кузнецов. После открытия Ижинского завода большинство ремесленников стали государевыми людьми, проще говоря, заводскими рабочими. Но даже те, кто не утратил самостоятельности, выполняли правительственные заказы. Ковали рукоятки для сабель, подпружные пряжки, корабельные гвозди. А на реке Вороже рядом с Ижинским заводом находилась государева селитряная варница, где делали порох. И так было всю войну, 20 с лишним лет, и после — государевы заказы шли на заводы Железного Поля безостановочно.

А если перепрыгнуть еще на двести лет назад и увидеть Железное Поле в середине XIV века? Да все то же самое! Дуются домны, и горят горны. В 1567 году в Устюжне, условной Железнопольской столице, проживало свыше 4,5 тысячи человек, в посаде числилось 976 дворов, два монастыря, 18 церквей, на Торговой площади в двух рядах размещались 124 лавки. И одних только кузнецов (не считая молотильников, котельников и гвоздарей) было 77 человек, всего же в металлообрабатывающей промышленности города задействовано 163 человека. Даже после чумы 1571 года, которая выкосила половину жителей города и посада, в ней осталось 34 кузнеца, 66 молотильщиков и 12 угольников. Для сравнения. В городах, неизмеримо более известных нам, например во Пскове, в это же время имелся один кузнец, несколько медников и замочников, один оловяшник и один гвоздочник. А в Казани — три кузнеца, один замочник, один ножевник и один котельник.

Так что Север — сила. Еще в XIV веке Железное Поле становится общепризнанным центром русского металлического производства.

— Ладно! — воскликнет Череповецкий Завод, с удивлением оглядываясь на свою историю. — Закончим изумлять публику, забьем три гвоздя в крышку гроба безграмотности и беспамятства. Вот вам три исторические загадки. На чьих пушках Иван Грозный Казань брал? Чьими мечами Дмитрий Донской и белозерские дружины Мамая за Дон погнали? В чьих кольчугах благоверный князь Александр Невский крестоносную рать на дно Чудского озера уложил благополучно? И на все есть лишь один верный ответ: Железное Поле.

Умолкает в скромности Череповецкий Завод. Красноречиво молчит. Да, в конце XVIII — начале XIX века значение Железного Поля ослабло, центром металлургии стал Урал. Но Завод ждал своего возрождения.

²Челноков Борис Васильевич — основатель Музея трудовой славы ЧерМК, исследователь
истории Череповецкого металлургического комбината. Рассекретил множество редких документов, хранившихся в спецхранах государственных архивов страны под грифом «секретно», на основании которых написал несколько книг о «Северстали» и «череповецком» Бардине.