Каждый город — это текст, загадка, ребус. И мы попробуем прочитать этот текст. О чем он — город Череповец?

Одна из характерных черт изначального индустриального Череповца — открытость. Когда все, от заводских цехов до жилых домов, строится на пустом месте, когда все живут друг у друга на глазах и скрыть свою личную жизнь от посторонних почти невозможно, вырабатывается умение жить на виду.

Для этого надо жить да быть очень просто, без претензий, как все. В 1950 годы это получалось само собой. Все бывшие обитатели барачного Череповца вспоминают коммунальное житье-бытье, общие кухни, общественные бани, холод, общинную смекалку: производили ночники, электрические печки — пара кирпичей с продолбленным руслом, куда вставлялась спираль. Это в дополнение к буржуйкам, которые за ночь остывали, — а иначе к утру стены промерзали до морозных узоров. Что еще? Совместная, хором, готовка в коридорах, на керосинках, коллективный присмотр за детьми и коллективные же поиски всем бараком заигравшихся на улице мальчишек-девчонок. Казалось бы, эта открытость и предельная простота должна быть привычна людям деревенским, которых на стройке было большинство, — в их крови и плоти заложено умение жизни на миру. Значит, дух деревни побеждает? А вот и не так. Город слишком быстро растет.

В 1939 году в Череповце жили 32 тысячи человек, в городском профиле главенствовали река, порт, частный сектор. В 1959 году, по данным Всесоюзной переписи, число горожан составляло уже 92 тысячи человек. По количеству населения Череповец занимал уже 157-е место в стране, а по темпам роста шел в первых двух десятках советских индустриальных городов. К концу 1962 года в нем живет и работает уже 136 тысяч человек.

Если от барачного городка и частного сектора города Ч. еще и тянет деревней, то очень скоро этот запах выветривается, территория урбанизируется на лету.

Да, деревянные тротуары, нет общественного транспорта, в почете лошади-трудяги — они пыхтят и фыркают, как те же ломовые лошадки, грузовики-шарабаны (крытые брезентом ГАЗ-51 с деревянными скамейками, единственный способ добраться на работу, например, на аглофабрику) — их в Череповце и на стройке аж 20 штук. А легковых автомобилей всего три (у директора завода, главы треста «Череповецметаллургстрой» и секретаря горкома КПСС), и то осенью, когда дороги расползаются в глиняное море, руководство добирается на строительные объекты на подводе. Что еще? Семечки, танцплощадки с тучами комаров, драки, пьянки, танцы, свадьбы, праздники, непролазная грязь, висящая на сапогах, как гири. Главный звук отдыха — гармонь!

Но и тут же — трамвай, который пустили в 1956-м, вот тот самый, в котором я еду сейчас. Да, сегодня он выглядит уже не так, как семьдесят лет тому назад — деревянный, прозрачный, не трамвай, а личинка трамвая. Вот так же и город — еще деревянный, с гармошкой наперевес, но уже на большом железном пути.

За пять лет — всего за пять — пространство безвозвратно меняется. В 1956-м под руководством инженера Юзбашева, Героя Социалистического Труда, строится первое опытное крупнопанельное жилое здание. Мы писали уже о нем — его смонтировали за 28 дней, и горожане, несмотря на холода, ходили смотреть на стройку, как ходят в кино, — дом-то рос на глазах. И сразу после первого, юзбашевского, «быстрые» дома пошли строем. На Заводе железобетонных конструкций появился цех крупнопанельного домостроения и стал производить бетонные «кубики». 18 ноября 1957 года в управлении «Монтажжилстроя» появилась комплексная бригада монтажников-крупнопанельщиков Николая Александровича Коротеева. Прославленный был коллектив, разогнался до того, что 60-квартирный дом ребята возводили за 20 дней. Такой скорости не только деревянный город — страна еще не знала. Тут череповчане были среди первых; их даже секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев на пятой сессии Верховного Совета СССР похвалил. Указал, что партийные советские и хозяйственные органы Москвы, Ленинграда, Череповца и Первоуральска особенно успешны в деле хрущевостроительства.

В 1957 году был достроен ансамбль сталинских домов на улице и площади Металлургов — это не такие здания, чтоб их монтировать за 20 дней, они были заложены еще до выхода известного постановления 1955 года «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Архитектурный ансамбль на Металлургов — как раз строения мощные, величавые, с выделенными первыми этажами, с лепниной и барельефами, то есть с самыми что ни на есть архитектурными излишествами. Поселилась в нем, конечно, городская элита. Но знаете, что я вам скажу: каждому городу нужны излишества. Без красоты город не город. Эльвира Петровна Риммер, летописец Череповца, говорила нам: «Помню, на одной из экскурсий по центру, которые я вела, попался мне такой всезнающий иногородний экскурсант, который все спрашивал меня: „Ну-ка, ну-ка, много сталинской архитектуры успели отхватить?“ Пришел к выводу, что немного. Только вот один комплекс на площади и улице да кинотеатр „Комсомолец“. Тогда меня удивила такая постановка вопроса. Но однажды в командировке в Северодвинске я увидела редкой красоты театр в стиле сталинского модерна и невольно подумала — нам бы тоже такой не помешал». Так и было в то время — индустриальные города, начавшие застройку пораньше, в 30–40 гг., больше получали центральной парадности. Но в любом случае деревянное-
деревенское в городе-заводе начало организованное отступление, вернее, так — перестало быть основой, нормой.

В том же 1959 году вообще случилось событие совершенно невероятное, окончательно закрепившее интеллектуальную победу городского сознания. 3 ноября вышла в эфир первая передача череповецкого телевидения. Вы только подумайте — ведь только с 1951 года Центральное телевидение перешло на ежедневные передачи в Москве. С 1951-го по 1955-й началось лавинное распространение вещания по всей территории страны. Директор ЧерМЗ Резников (сам Резников!) обратился в Министерство черной металлургии за разрешением построить телецентр как объект соцкультбыта завода, и летом 1956 года разрешение было получено.

Завод построил своими силами и на свои деньги телевышку и телецентр с распространением сигнала на 50 километров. Ольга Ушанова, самый первый диктор телевидения Череповца, рассказывала о тех днях: «Работаю на кране, на монтаже стана 2800. Вдруг подъезжает машина к прорабской будке, меня попросили отогнать кран и спуститься и увезли на телевидение, на репетицию первой передачи». У Ольги, конечно, был опыт выступлений — она вела концерты в Клубе строителей и участвовала в конкурсе дикторов, который проводил телецентр. Вот, значит, и победила.

К тому моменту во всей Вологодской области было всего 254 телевизора, из них 8 — в местности сельской. Вечером 3 ноября в сумерках холодным светом зажглись эти двести пятьдесят экранов — ну, может, уже триста (прознав о скором появлении чуда, жители начали активно скупать телевизионные приемники) — и раздался голос красавицы-крановщицы: «Дорогие товарищи! Вы смотрите череповецкое городское телевидение». Голос был правильный, как в те годы учили, с официальным холодноватым отстранением, но свидетели первой передачи писали, что глаза у Ольги горели ярко, «как фонари над рекой». Потому что для всей Вологодской области эти слова были самые-самые первые, что-то вроде телевизионного «Поехали!». Через месяц Ольга стала штатным сотрудником телевидения, лицом города и области, самой обсуждаемой девушкой региона, легендой. А в городе уже сияли-светили-показывали 5 тысяч телевизоров. А чуть позже популярный в 60-х годах магазин «Голубой экран» вел запись желающих приобрести телеприемники на несколько лет вперед.

В те годы даже музыка в городе мешалась, как в котле крутилась, заоконные телевизионные оркестры, гитары в компаниях молодых специалистов, джаз на «пластах» юных интеллектуалов, выпускников московских и питерских вузов, вальс, танго и краковяк на танцевальных площадках парков, твист на танцполах ресторанов. И гармонь, конечно, куда б она так быстро ушла? Череповец, кстати, вообще город с гармонным промыслом, было три известные мастерские, выделывающие трехрядки, которые славились на всех окрестных территориях. Их звук с череповецкой улицы исчез, только когда поменялась сама жизнь. Когда
бараки постепенно расселялись и люди переселялись в квартиры, в каменные, кирпичные, панельные дома. Но бывших барачных жителей легко можно было узнать и там — именно они ставили во дворах скамейки со столами, халабуды-навесы и проводили вечера вместе, с домино, чекушкой и трехрядкой.

Но это история уже не про гармонь и вообще не про музыку, и не про смесь полиса и слободы, а про привычку к общности. А вот эта тема для нашего города определяющая. Мы спрашивали Светлану Султанову, директора Череповецкого музейного объединения, какая главная нота звучит в ее любви к городу? Она ответила:

— Мое детство прошло в сообществе жилого дома Центра «Домнаремонт». Мы, дети, были вторым поколением строителей и металлургов, приехавших работать на ЧерМЗ. Молодой город, молодой завод, молодые папы и мамы, новый дом, полностью заселенный сослуживцами и ровесниками, у которых и дети были примерно одного возраста. И нас, детей, было так много, что, когда мы играли в «Трех мушкетеров», даже роли мушкетерских лошадей были расписаны и разобраны. Потом вся наша ватага шла гулять или в кино, и как-то все время было очень дружно, весело, счастливо. Идем гурьбой по улице, машин еще мало…

Я зажмурился и представил себе эту картину — солнце, деревья еще саженцы, и все вместе, рядом, и никто не оставлен в стороне. Один за всех, и все за одного!

Череповец и ЧерМК богаты на незаурядных людей. Но тут вот что — есть люди-легенды, есть герои, есть подвижники. На заводе подвижники вообще очень нужны: они же двигают, меняют жизнь вокруг себя.

Но город — он не стоит и без праведника. Ну нет города, если в нем нет праведника. И для нашего плавильного котла человек такой особой закваски — важнейший катализатор.

Вот, отчитываюсь — праведники города Ч.

Сначала расскажем о сотруднике Государственной автоинспекции, которого звали Рюрик Кузьмич Катяшичев.

Нет населенного пункта на территории большой нашей страны, где не слагали бы легенд о собственном неподкупном гаишнике. Даже мем есть такой: «Сотрудник ГАИ, не бравший взяток, ушел на пенсию по воде».

Вот и в Череповце есть легендарный гаишник Катяшичев, и его считали одним из самых знаменитых людей города.

Он пришел в ГАИ как бы не по своей воле, случайно. В 1963 году Рюрик Кузьмич, 36-летний шофер (по воинской специальности «матрос подводной лодки К-22», между прочим), был прикомандирован в автоинспекцию как гражданский водитель. В начале шестидесятых в череповецком отделе ГАИ работало меньше 10 человек, и на всех был один мотоцикл. А Рюрик Кузьмич стал внештатным инспектором на ГАЗе. Звали его в штат, да он не хотел. Но в одну ночь изменилось все: «Вечером Рюрик Кузьмич оставил машину сменщику, чтобы тот поздно вечером развез милиционеров по домам. Как потом писала газета „Коммунист“:

„На улице Металлургов пьяный водитель автобуса Карелин совершил столкновение с машиной, которая полностью была заполнена сотрудниками милиции. Погибло 4 милиционера и одно гражданское лицо, было несколько раненых“».

Катяшичев принял должность и чин старшины милиции и поставил своим долгом бороться с пьяными водителями. В погонах старшины он и ушел на пенсию, а до этого увольняли его из рядов три раза. Потом восстанавливали. Детектив бы написать по мотивам его службы. Составил картотеку водителей, замеченных за рулем в нетрезвом состоянии, на 1500 фамилий (а ведь машин личных тогда было совсем немного — процент бы сообразить, сколько водителей оказалось у инспектора на карандаше; ясно, что автолюбители были в обмороке). Материалы на 700 (!) водителей отправил в комиссию по лишению прав на управление автомобилем. Была история с начальником смены одного из цехов металлургического — тот наехал на человека и покинул место происшествия. Потом сознался, и дело закрыли за отсутствием состава преступления. Но Рюрик Катяшичев на посту! Он опубликовал статью об этом происшествии, и дело пришлось возобновить, а начальника смены осудить. Вот тогда его уволили первый раз.

Тут нужно сразу упомянуть, что с Рюриком Кузьмичом было очень трудно справиться — он имел важный вневедомственной рычаг влияния. Писал статьи. Выходец из деревни, с шестиклассным образованием, статьи он писал хорошие — и потому сотрудничал не только с городскими изданиями, но и с московскими. Опубликовал более 700 текстов о безопасности движения и пьянстве на дорогах. Когда увольняли, ездил восстанавливать справедливость в Москву. Квартиру не получил — закусился за месяц до выдачи ордера с товарищем из горисполкома; денег не заработал; когда он был на смене, автомобильный Череповец замирал. Когда в 1988 году ушел на пенсию, руководство ГАИ накрыло поляну, а большинство водителей облегченно вздохнуло. Такое тоже с праведниками случается — они ведь будоражат совесть сообщества. Зато теперь, по прошествии времени, Рюрик Кузьмич — городской герой из любимейших.

А вот когда ушла из жизни Валентина Михайловна Родина, гражданскую панихиду по ней и траурный митинг организовали в СКЗ «Алмаз» — так много людей хотели прийти проститься с ней. Кто такая Валентина Михайловна, в городе знают все. Бывший председатель Совета ветеранов ОАО «Северсталь» — даже на могильном ее памятнике выбиты слова: «Предводитель ветеранов Череповца». Она приняла эту должность в 1989 году, тяжелом, прямо скажем, для пенсионеров производства, людей немолодых и не имеющих возможности «вписаться в рынок». Родина и сама тогда уже была на пенсии. Совет ветеранов под ее руководством называли «боевым», «таранной командой», в едином строю объединившей всех пенсионеров города. Про Валентину Михайловну говорили, что она могла зайти в любой кабинет и получить там то, что надо ее совету, потому что «для нее страха нет».

Она реально была бесстрашной. Думаю, Родина никого и ничего не боялась не только по силе характера, но и потому, что многое из того, чего обычно принято бояться, с ней уже случилось. Она пережила 300 дней Ленинградской блокады — под городом, на торфозаготовках, под бомбами. Шестнадцатилетней девочкой под обстрелом ползала на картофельное поле и копала там мерзлую картошку. Уже в Череповце, будучи матерью троих детей, увидела в больнице мальчика, который приходил к безнадежно больной матери, чтобы вместе с ней съесть больничный обед: дома еды не было. Валентина Михайловна забрала его к себе, а позже усыновила. Голод, очевидно, был ее триггером — она не могла даже думать о том, что кто-то недоедает. Позже, когда она станет профессионалом помощи, она, отвечающая за ветеранов, ездила в детские дома и проверяла, как там кормят. За своими профильными стариками следила неустанно — передачи, продуктовые наборы, горячее питание.

«На лето Валентина Михайловна брала в свою семью племянника Сашу, рано оставшегося без матери, и племянниц от брата Ивана, погибшего от руки бандита. И всех она обувала и одевала, а сама носила одно пальто долгие годы, а потом за одну ночь сама его перелицовывала и снова носила.
А потом от лейкоза за несколько месяцев умер ее муж, красавец и спортсмен. Перенесла инфаркт. Второй инфаркт случился после смерти ее любимого сына Володи, который умер рано, в 46 лет», — пишет о матери дочь Валентины Михайловны, Людмила Никитичева.

А чуть позже стало очевидно, что лучше, деятельнее, вернее и смелее в деле защиты, чем Родина, просто и не найдешь. Именно ее команда «создала систему социальной помощи для пожилых людей не только на уровне завода, но и всего города и заложила основы социальной защиты прав людей пожилого возраста во всей России».

Клуб «Ветеран» и Дом милосердия, поднятые из развалин в тяжелые постперестроечные годы усилиями ветеранов меткомбината, были детищами ее боевой команды. Всего, что она сделала, не перечислить. По совокупности всех заслуг и компетенций вошла в Совет директоров ОАО «Северсталь» как представитель своего поколения: совпала с социальной политикой команды Мордашова.

Со стороны отчетливо видно, что Родина всегда была незаурядно хорошим, помогающим, энергичным человеком — это да, но вообще-то она праведница. Подобно Великой княгине Елизавете Федоровне, основавшей после гибели мужа Марфо-Мариинскую обитель и ставшей родоначальницей многих и ныне актуальных способов благотворить. Не беды делают человека праведником, но они проявляют его сверкающую суть. Судьба многих из них — быть в оппозиции к окружающей реальности (или это реальность находится в оппозиции к ним), вспомним того же Рюрика Кузьмича. Но в лице Валентины Михайловны Родиной перед нами праведник, нашедший место приложения своих сил. И это тоже свойство города и завода — находить и ценить таких людей.

А последний праведник города, которого мы в нем увидели, рассмотрели, — это Григорий Шмулевич Зельцер. Тот самый талантливейший экономист, который вместе с Резниковым и Бардиным высчитывал точку неубыточности ЧерМЗ, когда в начале правления Хрущева завод попал в опалу.

Представьте себе картинку — августовская ночь 1956 года. До города Череповца только что добрался 17-летний Александр Григорьевич Зельцер, сын нашего героя, отставший от поезда в Вологде по причине спонтанной покупки мороженого и дальше двигавшийся к цели на перекладных. Александр идет по черным-черным улицам (с освещением пока не очень) и кричит: «Где гостиница „Металлург“?!» Прохожие шарахаются.

Александр Григорьевич абсолютно счастлив — в гостинице его ждет вся воссоединившаяся семья, и главное — отец, Григорий Шмулевич Зельцер, в 1951 году осужденный на 25 лет за вредительство на КМК и отпущенный из заключения по причине решений ХХ съезда.

Григорий Шмулевич Зельцер отслужил на Новокузнецком металлургическом долгие годы, возглавлял плановый отдел и курировал экономическую политику предприятия. Работал исключительно компетентно и честно, его кредо было: «Для всех хорош не будешь, для дела будь хорош». В 1950 году Григорий Шмулевич в составе группы руководителей комбината получил Сталинскую премию «за коренные усовершенствования управления производством и технологии, обеспечившие высокую производительность и экономичную работу». А 23 августа 1951 года арестован, обвинен во «вредительско-подрывной работе в металлургической промышленности», прошел следствие — и следствие непростое, тогда в пыль разнесли чуть ли не всю руководящую верхушку комбината — и отправлен на шахты в Воркуту. Это сложно себе вообразить, на каких аттракционных горках он внутри себя прокатился и что вообще творилось в его внутреннем хозяйстве.

А с хозяйством внешним все путем — он, реабилитированный, приезжает на Череповецкий металлургический комбинат в 1956-м как опытный металлург-экономист и сразу же приступает к делу экономического обновления завода.
Один из учеников Зельцера на ЧерМЗ, Валерий Федорович Чирихин (прошел путь от подручного сталевара до генерального директора Орско-Халиловского и Златоустовского металлургических предприятий), писал о нем вот что: «Пережитое не озлобило этого человека, он хорошо понимал, что надо не копить обиды, а заниматься производством, индустриализацией, развитием дела. Я думаю, его отличал прежде всего гражданский подход к исполняемой работе, основанный на позициях бережливости, экономии, — мы все совершенствовали свои инженерные знания и понимали, что без экономических инструментов невозможно преобразование».

А младший Зельцер, Александр, тот самый счастливый любитель мороженого (отработавший, кстати, на ЧерМК 40 лет впоследствии), вспоминал: «В нашем доме на улице Горького по праздникам собиралась дружная компания специалистов. Никогда не слышал я от них нытья и жалоб на прошлое, критики властей — в доме у нас всегда было особенное настроение. Благодаря отцу он остро ощущал жизнь. В компании любили петь: „Спят курганы темные“, „Землянка“… А „Вечер на рейде“ исполнялся обязательно!»

Что ж. Любимый город может спать спокойно! Я чую в судьбе Григория Шмулевича праведную ноту. Такие люди, как он, определяют не только благополучие завода, они определяют дух города, его характер.

А что можно сказать за городской характер? Мощная тема совместности звучит во всех самых ценных воспоминаниях времен молодости и ранней зрелости нового Череповца. И если, вспомнив Светлану Султанову, изъясниться мушкетерским языком, то вот какая ситуация выявляется: каждый вспоминающий «предпринимает паломничество по храмам дружбы», как говорил Атос д’Артаньяну.

Именно ощущение «мы вместе» признается как часть городской уникальности. И оно же — причина воспроизводства душевного подъема, который и запоминается лучше всего.

Наверное, самым духоподъемным городским событием считались демонстрации — первомайские и ноябрьские. Как бы мы сейчас по прошествии времени ни относились к советским «конструкциям единства», тогда в Череповце конструкции эти строились и питались настоящим, неподдельным и высоким духом. Хотя и с примесью характера города Ч., в котором мало пафоса, но есть насмешливость и азарт. К демонстрациям серьезно готовились. Во главе каждой колонны по обычаю должна была встать машина-платформа, художественное оформление которой начинали разрабатывать чуть ли не с Нового года: сталепрокатчики хотели обскакать химиков, химики — строителей, металлурги — всех остальных. Цеха реально конкурировали между собой — со стороны, вот честное слово, заметно, что вся эта история немного похожа на бразильский карнавал, к которому школы самбы родом из соперничающих городских кварталов готовятся ровно год. Каждый цех самовыражался настолько, насколько хватало воображения, умелых рук и средств. Строили макеты, придумывали новые символы. И сложные ведь были эстетические решения! Например, одно время на заводе проходили Вахты мира, и вот эту тематику решили взять для оформления колонны рабочие копрового цеха. Из гипса был изготовлен макет известной работы советского скульптора Вучетича «Перекуем мечи на орала».

Сложная, между прочим, фигура — мускулистый, до предела напряженный атлет с высоко поднятым в руке молотом. Макет копровики водрузили на специальный постамент и направились к зданию заводоуправления. Да вот беда, в один момент задели молотом за какую-то конструкцию, рука скульптуры возьми и надломись. Но копровики не растерялись: с помощью клея и бинтов восстановили могучую руку и пронесли восстановленную скульптуру по улицам города.

Горожане тех лет вспоминают, что «если не был на демонстрации, не прошел вместе со своими — праздника не пережил». А без праздника какая жизнь? Металлурги собирались в колонны на площади перед заводоуправлением — там уже разворачивались гулянья с буфетами, оркестром, танцами. Колонны шли через город, на повороте к улице Верещагина выравнивались, и люди, соблюдая строй, нога в ногу вступали на площадь Металлургов. «Слава коллективу мартеновского цеха, выполнившему годовой план к празднику Октября! Ура!» — голос ведущего, усиленный репродукторами, прокатывался по площади… «Ура!» — тотчас отзывался раскат из сотен мужских, женских и детских голосов… «И меня, — говорит Ирина Догадина, ходившая на демонстрации ребенком, — охватывает острое чувство гордости — от того, что иду среди этих мужественных людей, вместе с ними. Состояние ликования пронизывало так, что аж мурашки бежали».

Второй важный пример особой городской совместности — это, как ни странно, лодки. Череповец — перекресток водных и железных путей. Вспомним, что и завод появился здесь по этой причине. Воды в Череповце — целое море. В буквальном смысле, благодаря Рыбинскому водохранилищу.

До 60-х годов флот череповецкий был исключительно деревянный. Лодочки с 5-сильным моторчиком по прозвищу «тук-тук» или «калоша» бороздили водную гладь Ягорбы и Шексны. Но потом, когда военные заводы встали (частично) на мирные рельсы и вспомнили о нуждах советских обывателей, начали выпускать моторчики посильнее и лодочки посерьезнее. И наступила эра водоплавания в Череповце. По рассказам горожан, из-за количества лодок вдоль городского берега на Ягорбе возникало ощущение, что Череповец — это не город-завод, а средиземноморский курорт из кино про итальянцев.

Борис Максимович Филатов, пускавший в строй все мартеновские печи, высочайший профессионал в области теплотехники и заядлый лодочник, рассказывал, что настоящий прорыв в моторостроении произошел, когда пензенский и свердловский заводы приступили к производству «Вихря» мощностью 20 лошадок. Достойную пару сильным моторам составлял новый, более устойчивый и совершенный тип дюралевых лодок — «Прогресс». При использовании «Вихря» такое маломерное судно можно было вывести на глиссирование: корпус лодки поднимался высоко над водой, сила трения резко снижалась, и это позволяло развивать скорость до 40 км в час. По воспоминаниям Б.М. Филатова, первым человеком, который в таком режиме лихо промчался по Шексне, был мастер-теплотехник мартена Вячеслав Доброхотов.

Маломерный флот в те годы стал чем-то очень объединяющим — мужским клубом. Чувство сплочения усиливало желание совершенствовать свои плавсредства. А тут и конкуренция, то есть, простите, соревновательность, к которой так привыкли и которую так любили металлурги — азартные, кстати, люди. Те, кто мало что в этом понимал (их назвали бы теперь «чайниками»), на этой почве нещадно ломали моторы. Ну а неофиты похитрее прислушивались к знатокам. И начинали, к примеру, возить с собой баночки со спиртом, чтоб завести холодный мотор. Кроме того, внимательно читали передаваемый из рук в руки журнал «Катера и яхты», который подогревал всесоюзное движение по усовершенствованию движков. На его страницах происходил регулярный обмен мнениями и опытом среди любителей и профессиональных конструкторов. Многие советы переписывались в тетради.

Увлечение было повальным. Не в этом ли раскрывался характер горожан? Словно прежний, заснувший до времени речной предприимчивый дух снова ожил. Большая вода — это свобода и воля. Но воля, переживаемая совместно: «У лодочников рождались фирменные обычаи. Начало одному положили мартеновцы. Несколькими лодками они выезжали на широкие просторы Шексны, цепляясь носами-чалками, становились на якорь „в звездочку“, пили стременную и устремлялись дальше. За Федосовым мысом, где „лисьих хвостов“ мартена уже не видно, приходило полное осознание: заботы позади, впереди — отдых! И на свете только ты, лодка и море!»

Череповец соединил в себе огонь, воду и человека.

В городе вода, река — образ вольницы и свободы.

В прокатном цехе вода охлаждает металл и делает огонь послушным.

В этом смысле завод — это государствообразующий образ. Он усмиряет вольницу и придает городу и людям железный характер. Железоделательный характер. Дух древнего Железного Поля, как и тысячу лет назад, неизменно витает над городом.

Сложился ли уже характер нового Череповца?

Что такое «череповецкий металлургический почерк», мы, пожалуй, поняли. Но городской характер — он, пожалуй, еще в работе.

В плавильном котле города, который можно назвать шестой домной завода, все еще сплавляются судьбы, национальные особенности, семейные и сословные уклады. Присадкой служат особенные люди — герои, подвижники и праведники. В котел летят и азарт, и рабочее честолюбие, и мужское братство, и острая шутка.

Но то, что Череповец — город, уникально ценящий коллективизм, — это уже очевидно и сейчас.

Трамвай № 4, на котором я еду по улицам Череповца, железный. На поворотах из-под тормозов летят огненные искры. Но плывет он по рельсам от остановки к остановке, словно лодочка-казанка по Шексне. «Лисьих хвостов» уже давно нет в небе над заводом. Я их не вижу и чувствую себя в трамвае, словно вышел на реку в выходной день, обогнул Федосов мыс. Сейчас накачу стременную и уйду в Рыбинское море, чтобы наедине с собой пережить ощущение совместности, которое дарит город.